Предположим, что гитлеровская программа будет выполнена. То, что он планирует на столетие вперед, – это создание монолитного государства, населенного 250 миллионами немцев, наделенных избытком «жизненного пространства» (то есть раскинувшегося до Афганистана или где-то в том регионе). Это будет устрашающе безмозглая империя, в которой никогда ничего не происходит, если не считать воспитания молодых людей для войны и превращения их в неиссякаемые запасы пушечного мяса. Но как получилось, что он смог сделать всеобщим достоянием этот чудовищный замысел? Самое легкое объяснение – на какой-то стадии его карьеры он получал финансирование от магнатов тяжелой промышленности, которые видели в нем того, кто сокрушит социалистов и коммунистов. Но они не стали бы его поддерживать, если бы он к тому времени уже не создал мощное движение. Помимо этого, ситуация в Германии с семью миллионами безработных была, очевидно, благоприятна для демагогов. Но Гитлер не смог бы устоять против множества своих соперников, если бы не магнетическая притягательность его личности, которую мог ощутить любой, читая даже неуклюжие пассажи «Майн Кампф». И эта магнетическая сила действовала еще эффективнее, когда он произносил свои речи.

Должен констатировать, что я никогда не испытывал антипатию к Гитлеру. С тех пор, как он пришел к власти, – до этого я, почти как и все, заблуждался, считая, что как политик он не имеет никаких перспектив, – я понимал рассудком, что, несомненно, убил бы его, если бы смог до него дотянуться, но при этом не чувствовал к нему личной неприязни, личной ненависти. Факт в том, что ему всегда была присуща какая-то необъяснимая привлекательность. Это чувствуешь, когда смотришь на его фотографии – а я особенно рекомендую фотографию на форзаце издания «Херст и Блэкет», где Гитлер изображен во времена своей коричнево-рубашечной молодости.

Патетика, пафос, лицо собаки, лицо человека, страдающего от невыносимых несправедливостей. Оно в куда более мужественных тонах воспроизводит атмосферу бесчисленных изображений распятого Христа, и практически нет сомнений в том, что именно таким видел себя и сам Гитлер. Исходная личная причина его недовольства миром может лишь угадываться; но это недовольство, эти претензии явно присутствуют. Он мученик, он жертва. Прометей, прикованный к скале, приносящий себя в жертву герой, который в одиночку борется с непреодолимыми силами. Если бы он убил мышь, то ему удалось бы представить ее драконом. Создается впечатление, что он, как Наполеон, сражается с судьбой, что он не сможет выиграть, но каким-то образом ты уверен, что он этого заслуживает. Притягательность такой позы, конечно, бесспорна – не меньше половины художественных фильмов посвящены этой теме. Кроме того, ему удалось разоблачить всю фальшь гедонистического отношения к жизни. Почти все западные мыслители и все без исключения «прогрессивные» мыслители утверждали, что человек не желает ничего, кроме удобств, безопасности и отсутствия страданий. При таком взгляде на жизнь в ней, например, нет места патриотизму и воинской доблести. Социалист сильно расстраивается, видя, как его дети играют в солдатики, но он не способен придумать адекватной замены оловянным солдатикам; оловянные пацифисты явно не способны выступать в аналогичной роли.

Гитлер с его безрадостным мрачным мировоззрением ощущает это особенно остро. Он знает, что человеку нужны не только комфорт, безопасность, короткая рабочая неделя, гигиена, контроль рождаемости и вообще здравый смысл. Людям, по крайней мере иногда, нужны борьба и самопожертвование, не говоря уже о барабанах, флагах и парадных изъявлениях верности. И если оставить в стороне экономическую теорию фашизма и нацизма, то с психологической точки зрения они намного выигрышнее любой гедонистической концепции жизни. Возможно, то же самое верно в отношении милитаризованной сталинской версии социализма. Все три великих диктатора только укрепили свою власть, возложив на свои народы невыносимое бремя. В то время как социализм и даже капитализм (пусть и не так охотно) обещают людям: «Я предлагаю вам хорошую жизнь», Гитлер заявил им: «Я предлагаю вам борьбу, опасности и смерть» – и в результате вся нация склонилась к его ногам.

Возможно, что позже людям это надоест и они изменят свое мнение, как это было в конце прошлой войны. После нескольких лет бойни и голода популярным лозунгом становится: «Величайшее счастье для подавляющего большинства». Но в настоящий момент побеждает другой лозунг: «Лучше ужасный конец, чем ужас без конца». Теперь, когда мы воюем с человеком, отчеканившим его на своих скрижалях, нам не следует недооценивать его эмоциональную привлекательность.

1940 год

В наше время появление новых слов – процесс трудоемкий и постепенный.

Я где-то читал, что английский язык за год приобретает около шести слов, а теряет около четырех. Причем никакие новые слова не придумываются целенаправленно, если не считать названий материальных предметов. Слова для абстрактных понятий вообще никогда не образуются заново, хотя старые слова (например, «кондиция», «рефлекс») иногда могут приобретать новые значения с научной целью.

Мое предложение заключается в следующем: нужно составить словарь из нескольких тысяч слов, которыми можно обозначить те части и грани нашего опыта, которые сейчас не имеют словесного обозначения в языке. Эта идея может столкнуться с некоторыми возражениями, но я постараюсь справиться с ними по мере их возникновения. Для начала нужно определить цели, для которой требуются новые слова.

Каждый мыслящий индивид давно мог прийти к выводу: наш язык практически бесполезен для описания внутренних переживаний.

В целом давно замечено, что талантливые писатели (например, Троллоп и Марк Твен) начинают свои автобиографии с декларации о том, что они не собираются описывать свою внутреннюю жизнь, поскольку она по природе своей не поддается описанию.

Итак, когда мы имеем дело с чем-то неконкретным или невидимым (а иногда даже и с видимым, обратите, к примеру, внимание на то, как сложно описать чью-либо внешность), мы обнаруживаем, что слова имеют такое же отношение к реальности, как шахматные фигуры к человеческим существам.