Она повернулась и посмотрела на иглы Кремля. Завтра ей предстояло войти внутрь. Не как наследница. А как врач, держащий в руках скальпель. И от ее решения зависело, будет ли это операция по спасению… или эвтаназия. Но теперь у нее появилась новая цель — не управлять, а исцелить. И первые, ключи к тому, как это можно сделать, уже были найдены в шепоте отчаявшегося старика и в обгоревших стрелах с юга.

Коридоры Кремля были высечены из чистого льда, и каждый шаг резонировал в них, как удар колокола по кристаллу. Елена шла между двумя стражами в кованых доспехах, на которых лежал иней, густой и неровный, будто наморозь от тысячи промёрзлых ночей. Их шлемы закрывали лица полностью — вместо глаз сквозили два синих огонька, едва тлеющие в ледяной пустоте. Они не говорили. Не дышали. Только шли, и лёд под их ногами вздрагивал, будто опасаясь их веса.

Данила шёл позади, так близко, что она слышала биение его сердца — тук-тук, тук-тук — неумолимый, пробивающийся сквозь все её ледяные оболочки. На его лице была гримаса боли, но не от ран. От чего-то более глубокого — от понимания того, что они входят в самое сердце системы, в логово той, кто держит целую страну в ледяных цепях.

Стены коридоров были не просто гладким льдом. На них были вырезаны целые фрески — изображения времён, давно минувших. Елена видела, как замёрзла Россия, видела колонны людей, остановившихся в середине шага. Видела молодую Анну, чьё лицо было высечено в неправдоподобной красоте — боль, решимость, жертва, смешанные в одном выражении. Видела Марию в военной шинели, её глаза были полны гнева и тоски. Видела Евдокию, стоящую в хижине, прижимающей к груди маленькую девочку — саму Елену, не нарождённую, но уже призванную. На льду это всё выглядело как фотоснимки, пойманные в вечной мерзлоте, каждый штрих идеален и мертв.

Но больше всего её потрясли фрески, которые рассказывали о времени после Замерзания. Она видела на стенах сцены, которые не должна была видеть: Анну на смертном одре, с чёрными, обуглившимися руками; Марию, бегущую по снежным полям в сторону Байкала, с отчаянием в глазах; Евдокию, прячущую дочь, которая станет её матерью, в круговороте времени, создав парадокс памяти. И, наконец, Ксению, молодую, светлоглазую, когда её принесли на трон, и её глаза уже тогда не верили в спасение.

«Это не история победы, — промелькнула мысль Елены. — Это картина поражения, которое маскируется под величие».

Коридор опустошал. Ширился. Потолок поднимался всё выше, и стены отступали в сторону. И вот уже лёд закончился, а перед ними раскрылся тронный зал.

Он был огромен. Его высота теряла себя где-то в высоко поднятом своде, где ледяные сосульки свисали, как люстры в дворцах предков, и свет, преломляясь сквозь них, разбивался на тысячи радужных осколков. Пол был зеркально гладким, отражая мёртвый, голубоватый свет. Чёрный лёд, не как замёрзлая вода, а как кованое железо, неестественный и чуждый.

Но это была не просто пустота. По всему периметру, вдоль стен, стояли огромные, тонкие ледяные колонны — высотой в человека, может, в два. На каждой колонне, будто замороженные в лёд, застыли лица, руки, части телес. Бывшие консультанты? Советники? Враги Ксении? Нет. Это были люди, которые когда-то пытались сбежать из Империи и были остановлены магией Скипетра. Теперь они висели в холодной мерзлоте, ни живые, ни мертвые, вечно видящие и видящие, но не понимающие.

На стене позади трона — гигантское зеркало, покрытое инеем. Сквозь туман льда виднелись не отражения, а истории. Елена разглядела в нём весь путь Империи: как из хаоса революции Анна создала порядок, как Мария попыталась разрушить его, как Ксения наследовала это противоречие и превратила его в совершенный, но пустой закон.

И в центре этой ледяной пустоты — трон.

Он был вырезан из чёрного льда, того же неестественного, что пол. Спинка взлетала ввысь, заканчиваясь острым шпилем, похожим на копьё, нацеленное в сердце неба. По бокам трона въелись резные узоры — ледяные драконы, раскрывающие пасти, ледяные птицы с распростёртыми крыльями, ледяные люди, застывшие в немом крике. На подлокотниках трона лежали ледяные скипетры, маленькие копии того огромного, что теперь пульсировал в самой груди Елены, в её костях, в её крови.

На троне сидела Императрица Ксения.

Ей было около сорока лет. Лицо — бледное, почти белое, как фарфор, который слишком долго лежал на полке морозилки. Черты лица были правильными, даже красивыми, если бы не выражение абсолютной усталости, что исходило от них, как холодный ветер от ледника. На голове её сидела корона из ледяных шипов, каждый выточен с такой остротой, что даже издалека казалось, что корона щемит голову, кусает её, вгрызается в висок. И глаза — холодные, невероятно холодные, такие, что Елена невольно задрожала от одного только взгляда на них.

Но это была не холодность гнева. Это была холодность печали, настолько глубокая, что она охватила не просто сердце, но и волю, и дух. Это была холодность того, кто понял истину, но не может её принять.

Только что на мгновение, когда Ксения повела глазами в их сторону, Елена увидела что-то другое. Не ненависть. Не презрение. Мольбу. Отчаянную, утопающую в ледяной берег мольбу.

Охрана встала по краям зала, застыв в полной неподвижности, превратившись в ледяные статуи, чьи только глаза ещё сохраняли едва заметный синий огонёк жизни.