Ручаюсь, он вас устроит уютно - как дома.

– Вот и хорошо, - сказал Ден с чувством глубокого удовлетворения. Хорошо, сержант, что я буду среди Друзей.

– Среди друзей - не сомневайтесь. Ну, еще раз до свидания. Мне надо поторапливаться.

– Погодите, сержант, я провожу вас до дороги.

И пока они вместе спускались по дорожке, Ден объяснял сержанту, как случилось, что он, почтенный пожилой человек, имел несчастье раскроить голову другому пожилому человеку, да так, что пришлось везти того в больницу, и почему не может ублаготворить помянутого, заплатив за увечье: ведь пострадал тот по собственной вине, ведя спор в недостойной манере.

– Видите ли, сержант, - говорил Ден, то и дело поглядывая на взгорье, где лепился такой же, как его, домишко, - дело в том, что сейчас он сидит у окна и смотрит на нас с вами. Это так же верно, как то, что он еще кое-что видит своими водянистыми, бегающими глазками. Для него не будет большей радости, как заставить меня выложить штраф. Ан не выйдет: я его накажу! Из-за пего я буду спать на голых досках! Из-за него буду терпеть и страдать! И пусть пи он, ни дети его, ни дети детей его не смеют поднять от стыда головы.

В пятницу Ден вывел ослика, выкатил одноколку и двинулся в путь. По дороге к нему один за другим присоединялись соседи - те, кто хотел с ним попрощаться.

Поднявшись на взгорье, Ден сделал остановку, чтобы отпустить провожающих. Гревшийся там на солнце старик поспешно убрался восвояси, и дверь его домишки тотчас бесшумно захлопнулась.

Ден пожал каждому провожающему руку, хлестнул ослика и, крикнув: "Эй, берегись!", покатил, теперь уже один, по дороге - садиться в тюрьму.