А я?

Я вижу лишь пустоту.

Пустоту в обличье чудовища.

Коридор встречает тишиной. От вида алой дорожки под ногами сжимается желудок: она точно цвет запёкшейся крови, который я вечно вижу на своих ладонях, стоит только закрыть глаза.

Красный. Красный. Красный.

Времена, когда кетчуп был просто соусом, канули в Лету.

Женское крыло оглушало гамом: сплетни, визгливые вскрики. Шипение лака для волос резало слух, пока я спускался по лестнице, сохраняя бесстрастное лицо и развязную походку.

– Как дела? – кивнул Шайнеру на бегу.

Парень явно был на верхушке в школьной иерархии. Власть над кучкой ботаников, помешанных на сплетнях, что носятся по коридорам пыльным вихрем, – казалась жалкой. Но мне ли судить? Не запри меня в подвале, не промой мозги, заставляя пресмыкаться перед "хозяевами"... Может, и я бы был таким же фальшивым щенком.

Шайнер промчался мимо, направляясь к девчонке в мини–юбке. Длинные ноги на миг приковали взгляд... Но она не та.

Ученики метались за спиной. Хоть это и не первый день в Святой Марии, а всё будто началось заново.

Никакой нервозности – лишь настороженность, отдающая горечью и скепсисом. Покачнувшись на пятках, я сунул руки в карманы и запрокинул голову: потолок блистал позолотой бюстов «великих», о которых я сроду не слышал.

В Ковене меня кое–чему научили, но не тому, что нужно в Святой Марии. Разве что сотне способов бесшумно прикончить человека – тут я дал бы фору самому Эйнштейну.

– Тобиас. – Новоявленный отец высунулся из кабинета. – Хорошо, что ты здесь. Заходи.

Я проковылял по коридору, оставляя позади гул столовой. Шёл за человеком, чью ДНК ношу, осознавая: рост и плечи мне достались от него.

Он выглядел помятым от переработки. Я же был неряшлив по хулиганскому равнодушию – наследие прошлого, не иначе.

– Полушай меня одну минуту. – Отец повернулся, морщины тревоги прорезали его лоб. – Я на твоей стороне. Понимаешь? Всегда.

Что за хуйню он несёт?

– Ладно… – Бровь поползла вверх.

– Но Комитет Святой Марии связал мне руки. – Он потёр шею – знакомый жест, когда зажимы грызут позвонки. – Слишком много происшествий. Твоя сестра, Джорни…

– В курсе, – буркнул я, плюхаясь в кресло перед его столом.

– Ты завалил вступительные.

Лицо осталось каменным – не из вредности (хотя это мой конёк), а от непонимания: и что?

Отец сжал переносицу:

– Твой уровень не дотягивает. Учитывая, где ты содержался… – Он мотнул головой, глотая фразу. – Я предложил Комитету альтернативу: тебе дадут репетитора…

– Репетитора? – перебил я. Да ты, блять, издеваешься.

– Ну... – Он сглотнул воздух. Читать его я не умел, в отличие от других. Боится сказать больше? Злится? И то, и другое? – Скорее, наставника. Я знаю, тебя учили в Ковене, но этого недостаточно для Святой Марии.

– Что это значит? – Мой голос был ленив и безучастен, хотя внутри кипела ярость. Притащил меня сюда, и теперь мне нужна нянька?

– Ты будешь посещать все занятия с другим учеником. Он поможет, если запутаешься, отстанешь…

– Звучит так, будто я тупой идиот. – Я стиснул зубы, костяшки побелели на подлокотниках. Неужели правда тупой? Соображаю я неплохо, но не так, как должны соображать восемнадцатилетние в выпускном классе.

Зелёные глаза отца – точь–в–точь как у сестры – расширились. В них горела правда, которую я ясно видел:

– Ты не идиот, Тобиас. Простo твоё образование не соответствует уровню Святой Марии.

Я хрипло рассмеялся, сарказм резал горло:

– Алгебру было бы сложновато учить, когда меня посылали убивать, а?

Шутка была несмешной. Я знал.

По лицу отца, на котором отражались мука и вина, я должен был почувствовать стыд. Но не почувствовал. Потому что я – это я. А эмоции для меня – пустой звук.

Он открыл рот и сразу закрыл. Раздался тихий скрежет, и я понял: он, как и я, стискивал зубы, когда закипала ярость.

– И что, – фыркнул я, – мне приставят репетитора? Чтобы тот хвостом бегал, как нянька?

– Она не нянька, Тобиас. – Его лицо смягчилось. Жалость. Наверняка, будь он в курсе, что мне довелось творить, упек бы обратно в психушку, не сгори та дотла.

Я мысленно прокрутил его слова и резко сузил глаза:

– Она?

Едва слово сорвалось с языка, раздался стук в дверь. И каким–то чудом я уже знал, кто там, не оборачиваясь.

Слоан.

Слоан, блять, Уайт.