На личном уровне бурлят самые глубокие чувства. Именно поэтому драмы, разыгрывающиеся вокруг личных катастроф, берут за душу больше, чем повести о социальных конфликтах: сравните «Макбета» и «Кориолана», «Отелло» и «Зимнюю сказку», «Короля Лира» и «Юлия Цезаря».

В отношениях с каждым близким другом, родственником, любимым человеком у персонажа вырабатывается та его версия, которую он один, без них не выработал бы. Если эти близкие отношения закончатся, он потеряет не только любимого, но и ту свою ипостась, которую этот любимый человек вдохновлял.

Чтобы расширить метод обогащения образа, который я использовал на физическом и социальном уровне, на этот раз добавим сложности трем персонажам, противопоставив той или иной внешней характеристике модель поведения в близких отношениях.

Великодушие/Эгоизм

Представьте себе официанта, работающего за чаевые, который на все праздники и дни рождения рассылает родным написанные от души поздравительные открытки; печет горы печенья, чтобы десятками раздавать приятелям-соседям, и то и дело лечит сердечные раны после очередной неудачной попытки найти свою единственную. Все знакомые видят в нем человеколюбивого идеалиста и просто ангела во плоти. И тут он выигрывает в лотерею.

Ангел отдал бы выигранные миллионы на благотворительность – наш персонаж не дает никому ни гроша. Он кладет весь выигрыш в банк, переезжает в теплые края и живет как падишах. Когда он пек печенье, рассылал открытки и перебирал девушек, он отчаянно жаждал любви. Внезапно разбогатев, наш бывший официант наконец получил то, чего всегда желал, – чтобы перед ним расстилались.

Забота/Саботаж

Вообразите себе мужа, который делает для жены все – ходит за покупками, готовит, складывает высушенное белье и записывает ее любимые сериалы. Терпеливо выслушивает жалобы и никогда не жалуется сам. Видя все это, жена не сомневается, что он ее любит, и поэтому она, конечно, отвечает ему взаимностью.

Однако на вечеринках после пары бокалов он рассказывает в присутствии жены забавные истории, выставляющие ее в неприглядном свете. И каждую свою шпильку он заканчивает ласковым «Да, дорогая?» Все присутствующие прекрасно понимают, что он считает свою жену дурой. Ей же остается только улыбаться и кивать. Он уязвляет ее, а в ответ заставляет демонстрировать любовь, приправляя бочку дегтя ложкой меда.

Вина/Прощение

Представьте себе карьериста-трудоголика, который вымещает свои неудачи на детях, не давая им свободно вздохнуть. А потом в один прекрасный день сообщает, что у него диагностировали риск инфаркта от стресса. Тем не менее он продолжает работать круглыми сутками, поэтому детям приходится прощать ему обиды и восхищаться его мужеством. Еще лучше, если он никому не скажет о риске инфаркта и в конце концов свалится с сердечным приступом на работе, – тогда детям придется восхищаться его стоицизмом и жертвенностью. И в том и в другом случае его страдания перечеркивают его жестокость, и дети прощают ему все, что пришлось от него вытерпеть[88].

Чтобы придать характеру объем, при работе над персонажем вдохновиться можно любой пришедшей на ум парой из положительного и отрицательного эпитетов. Жесткий/мягкий, сладкий/кислый, спокойный/буйный – это просто навскидку.

Внутренние грани

[Разум] в себе

Обрел свое пространство и создать

В себе из Рая – Ад и Рай из Ада

Он может[89] .

Джон Мильтон. Потерянный рай

Все внешние грани – физические, социальные, личные – берут начало в разуме, который их породил. Поэтому сложные персонажи склонны утягивать повествование в свой внутренний мир, и их внутренние конфликты становятся важнее и увлекательнее, чем внешняя борьба. Так происходит даже в тех случаях, когда внутренние конфликты персонажа в конце концов находят выход в жестокости и насилии. Два примера – Раскольников в «Преступлении и наказании» Ф. М. Достоевского и Кэтрин (Флоренс Пью) в «Леди Макбет» по сценарию Элис Бирч.

Поскольку писатель встраивает сложного персонажа в ход событий, а события подгоняет под персонажа, все самые значимые поворотные моменты происходят в глубинных слоях. Автор вслушивается в слова персонажа, всматривается в его жесты, в то, что скрывает его взгляд, погружается в клокочущие бездны его психологии, пытаясь разгадать, как отражается происходящее снаружи на внутреннем мире.

Автор может заметить, что внешние события его истории вызывают внутреннюю реакцию, которая движет персонажа по арке его развития, меняя его натуру к лучшему или к худшему: он становится сильнее или слабее, более инфантильным или зрелым, реализует себя или выгорает. Интерес к тому, как и почему протекает эта внутренняя эволюция, побуждает воображение писателя проникнуть в центральное «я» персонажа, и уже оттуда, с этой субъективной точки зрения, придумывать новые события, способные усилить и раскрыть развивающуюся натуру персонажа. Изменения в последовательности событий влекут за собой дальнейшее исследование внутренней натуры, а изменения во внутренней натуре ведут к перестройке событий – и так далее, процесс идет.

Рефлексирующие умы, такие как шекспировский Гамлет или Кларисса Дэллоуэй у Вирджинии Вулф, страдают от когнитивного диссонанса, как мы сказали бы сегодня. Они барахтаются в пропасти между мыслью и делом. Их разум захлестывает буря воспоминаний, желаний, снов и грез наяву, потоков осознанных и полуосознанных страхов и тревог из-за действий и бездействия, попыток отделить реальность от иллюзий, а истинное от ложного, и так до тех пор, пока окончательное решение не воплотится в конкретном поступке.