На улицах все больше людей в хунвэйбинских повязках. Наши еще не готовы. Днем мы были дома у Чжэн Чао, выходить на улицу не хотелось, так как без повязок мы бы очень выделялись. Похоже, что с отцом Чжэн Чао и Чжэн Синь что-то случилось: я видел, как он в котельной таскал тяжеленные радиаторы, но братья ничего не сказали.

С их отцом действительно что-то произошло.

Утром я проводил время дома в томительном ожидании дня, когда будут готовы повязки — тогда мы тоже сможем восстать, например против родителей. Мой старший брат наклеил на стену плакат с бунтарским лозунгом «Революция — не преступление, бунт — дело правое» [4] . Атмосфера дома стала немного странной.

Еще два дня…

Сегодня утром в трамвае нас поймал кондуктор, из четверых ни один не смог убежать. Кондуктор собирался отвести нас в центральный пункт. Мы испугались и, дождавшись остановки «Ванфуцзин», улизнули, воспользовавшись наплывом пассажиров. Дальше до самого рынка шли пешком, не осмеливаясь сесть в автобус.

Мы забрали двадцать одну повязку.

И еще раз увидели эту девушку, она была не такая, как шесть дней назад. Повязав на голову платок, она убирала воду в цеху (впоследствии мы подумали, что ее обрили на лысо). На ее груди теперь виднелась белая нашивка с надписью «Преступный элемент буржуазного класса — Лю Лиюань». Лицо по-прежнему закрывала повязка. Девушка оформляла наши документы опустив голову. Мне показалось, что за шесть дней она превратилась в старушку, очень древнюю старушку.

На печке по-прежнему стоял чайник и коробка с ее обедом.

Вошел мужчина и сказал ей снять повязку, сначала она не отреагировала, но потом сняла ее.

Она была такой же, как я себе и представлял, — белокожей, как настоящая принцесса.

Когда мы уходили, она тоже вышла с метлой в руке и тихонько сказала: «До свидания». Ее повязка висела на груди, не закрывая белую нашивку, и я прочитал надпись еще раз, — Юань Цян был прав, она действительно из буржуазии.

Человек, носящий такую надпись, может быть только тем, что на ней написано. Я заметил, что на улицах было все больше и больше людей с нашивками и надписями, очень много хунвэйбинов и много с белыми нашивками и черными надписями. Каждый человек будто превратился в строчку иероглифов.

Мы вчетвером вышли из хутуна и сразу надели повязки, наши предплечья потяжелели и как будто засияли, и нужно было размахивать руками, чтобы движения выглядели естественно.

Так мы зашли в закусочную, купили четыре лепешки, разломили их и налили внутрь соевого соуса и уксуса, запачкав весь стол. Официант, наблюдавший за нами, не осмелился ничего сказать. Наши руки двигались с трудом, как после прививки.

Эй, смотрите, такова судьба класса землевладельцев: эта помещица, моя приемная мать, она умерла, совершила самоубийство, ножницами перерезала себе горло, резала медленно и забрызгала кровью всю стену, видите, вся стена забрызгана кровью, она, даже умирая, ничего хорошего не сделала — зачем ей надо было умирать в этой комнате, столько крови, можно целую семью утопить, весь дом можно затопить (плачет).

Когда мы умрем, попадем в крематорий, а она куда? Кто захочет тащить окровавленное тело помещицы в крематорий? Никто — товарищи революционеры не хотят, я понимаю, я тоже не хочу, но путь в ад лежит через дымоход крематория, верно? Товарищи революционеры, помогите открыть врата ада, пусть все бесы и демоны ворвутся сюда и будут сожжены, избиты, порезаны, облиты водой и никогда не смогут переродиться человеком.

Давайте! Маленькие генералы революции, найдите машину, даже если в ней закончился бензин, я ее дотолкаю своими руками, испачканными кровью класса землевладельцев, я доставлю ее прямо в ад, нельзя же оставлять ее дух здесь, чтобы он отравлял нам жизнь? Долой землевладельцев, долой! Она не слышит вас, ее кровь все еще льется, ребята, даже если это просто тележка, та, в которую каждое утро собирают мусор, прошу вас, пусть это будет тележка, я дотолкаю ее за двадцать ли до крематория. Нет! Я заверну тело в белую ткань, не могу допустить, чтобы ее грязная кровь капала на наш социалистический путь.

Маленькие генералы революции, давайте, класс помещиков должен быть уничтожен как можно скорее! Смотрите, смотрите на ее рану, это не одни ножницы, это несколько ножниц, как она смогла своей же рукой перерезать себе шею, это не курицу зарезать, не несчастный случай, это была решимость, решимость капиталистов, решимость умереть; вчера вечером все было нормально, она съела миску рисовой каши, из-за выпавшего зуба она хлюпала этой кашей, откуда у нее взялись силы зарезаться?

Где тачка? Почему двери ада еще не открыты? Я уже не могу ждать, не могу допустить, чтобы смерть дьявола повлияла на революцию, товарищи, поторопитесь же!

Она перерезала себе горло.

Эй, посмотрите, не давайте Чэнь Чжэ, Чэнь Юй войти сюда — бабушка их растила, я не хочу, чтобы они это видели; все поменялось, что теперь с этой стеной в крови делать — закрасить, покрыть известью; но они еще здесь, просто я не вижу, потемнели до охряного цвета, не похожи больше на кровь, но они еще здесь, вот эти брызги крови, тут, тут. как брызнуло, ей было за шестьдесят, но были еще силы, да!

Долой землевладельцев! Если они не сдадутся, пусть погибнут! Хорошо, хороший лозунг.

Нет! Вы не можете мне ничего сделать, я ее приемный сын, я сирота, я потомок пролетариев, во мне может быть кровь солдата восстания «Осеннего урожая», в прошлом году меня уже проверяли, да! Подозревали, что я сирота, у меня больше причин для участия в революции, я всегда ждал ее, когда она пришла, я, должен признать, был не готов, не мог представить себе, что будет так.

Почему еще не нашли тачку? Во имя революции прошу вас поторопиться! Как потомок революционера, я прошу вас, нет, я приказываю вам. Что? Нет ключа, так идите найдите старика-мусорщика, он живет по адресу Янфандянь, 17, скорее же, поезжайте на велосипеде!