После изнурительных месяцев полного воздержания мне было необходимо подкрепить свои силы. Здоровенный пес, набросившийся на меня, когда я пробирался по узким и зловонным портовым улицам, позволил удовлетворить терзавшую меня жажду. Конечно, кровь животного не идет ни в какое сравнение с человеческой — это все равно что овсяная похлебка для привыкшего к изысканным яствам гурмана. Но на пустой желудок и овсяная похлебка придется кстати. К тому же животные обладают одним преимуществом: не имея души, они, расставаясь с жизнью, не превращаются в Носферату.

Не буду утомлять вас подробным рассказом о том, как я нашел себе дом. Скажу только, что я отыскал старинное заброшенное здание неподалеку от города и купил его. Хотя все вокруг разительно отличалось от Европы, мне пришлись по душе просторы Луизианы с их постоянными туманами. Я с удовольствием наблюдал за кипевшей здесь жизнью и любовался деревьями, обвитыми паутиной испанского моха.

По обыкновению, я посетил местный бордель и предпринял все шаги, чтобы без лишних хлопот удовлетворять свои потребности. На этот раз содержательницей борделя оказалась американка сицилийского происхождения, состоявшая в рядах «Черной руки». В отличие от своих европейских коллег она нимало не заботилась о подопечных, считая их чем-то вроде машин по производству денег. Я мог не опасаться излишнего любопытства с ее стороны.

В течение нескольких лет ничто не нарушало мое размеренное существование. В Европе разразилась война, но мои товарищи Носферату были целы и невредимы. Я знал это из писем Ришелье, которые он регулярно отправлял мистеру Ньюмену — «Новый Орлеан, до востребования».

Две новости, полученные из Европы, изрядно улучшили мое настроение. К своей великой радости, я узнал, что Ван Хелсинг скончался в преклонных годах, подавившись рыбьей костью, вскоре после моего отъезда из Франции. Вторая новость состояла в том, что лорд Годалминг и доктор Сьюард погибли на полях сражений: один в битве при Ипре, другой — при Сомме.

Наконец пожар войны потух, и в Европе воцарился мир. Впрочем, судя по письмам Ришелье, военные лишения не прошли для европейских стран даром, и последние в значительной мере утратили былую привлекательность.

В тысяча девятьсот двадцать втором году мною вновь овладела страсть к женщине, безумное вожделение, поглотившее меня и подчинившее себе мою волю и разум. Со времен Люси и Мины я не испытывал столь неодолимого желания сделать женщину своей супругой по крови.

По вечерам я часто совершал вылазки и, пользуясь своим умением не привлекать к себе внимание, наблюдал за бурлившей вокруг жизнью. Я посещал кабаки и таверны, концерты и театральные спектакли, даже кино; подслушивал секретные разговоры тех, кто стоял у кормила власти; никем не замечаемый, свободно входил в их жилища. Я был уверен, что придет время, и полученная информация сослужит мне добрую службу.

Как-то вечером я решил посетить бал, устроенный в просторном, построенном еще до Гражданской войны доме на окраине города. Быть может, «посетить» — не совсем точное слово, ибо я, не заходя в дом, смотрел на танцующих, подобно коту, глазеющему в окно мясной лавки. Надо сказать, толпа гостей в бальном зале представляла собой довольно скучное зрелище. В большинстве своем эти люди были озабочены исключительно тем, чтобы держаться сообразно своему общественному статусу. Обращаясь к вышестоящим, они впадали в самое гнусное подобострастие, а в следующее мгновение, поворачиваясь к тем, кого считали ниже себя, изменялись до неузнаваемости, воплощая собой чванливую надменность.

Оркестр, расположившийся в одной из задних комнат, играл вальсы Штрауса, Легара и прочую танцевальную музыку. Кавалеры во фраках и белых галстуках кружились, подхватив дам в воздушных туалетах. Мое внимание привлек взрыв жизнерадостного смеха, раздавшийся в кругу молодых женщин, которые рассматривали стоявшую напротив группу молодых мужчин. Юные особи обоих полов красовались, выставляя напоказ свои достоинства, в полном соответствии с принятым в обществе ритуалом. Кто сказал, что люди сильно отличаются от животных?

Я не сводил глаз с пестрой стайки молодых дам. То был настоящий букет красавиц: блондинки и брюнетки, высокие и миниатюрные, и в жилах каждой текла горячая, полная силы кровь. Мне казалось, я слышу, как она пульсирует в этих прекрасных, созревших для страсти телах, ощущаю ее упоительный аромат, чувствую на языке дивный вкус. Опасаясь, что жажда одержит надо мной верх, я поспешно отвернулся.

Вечер стоял чудный, тихий и ясный. На темном бархате неба, как на витрине ювелирного магазина, сверкали бриллианты звезд. Помимо звезд, ночной сумрак разгонял свет, льющийся из окон дома. В огромном саду колыхались причудливые тени, отбрасываемые деревьями и кустами. Я опустился на каменную скамью, прислушиваясь ко множеству долетавших звуков, сливавшихся в приглушенную мелодию, недоступную для человеческого уха, но ласкавшую мой утонченный слух.

Внезапно я услышал возбужденные голоса. Ветер донес до меня аромат женщины и крепкий запах охваченного страстью мужчины. Благодаря способности видеть в темноте я рассмотрел две молодые человеческие особи, стоявшие в тени магнолий. Женщина отталкивала мужчину, который пытался ее обнять.

Ее голос был полон возмущения и обиды, его — дрожал от пьяной похоти.

— Уберите руки, Хайдон Ласкаллс, и позвольте мне уйти! В качестве любовника вы меня совершенно не интересуете!

— Хватит ломаться, детка! Я знаю, ты этого хочешь, — заплетающимся языком пробормотал юнец. — Кончай строить из себя недотрогу, лучше поцелуй меня.