Про Цудзи-саму, Господина Переводчика, ходят легенды. Бог весть, что из них правда, а что нет. Но верно то, что его приблизил и выдвинул еще великий Хидэёси — и давно, лет двадцать назад. Господину Иэясу «советник по варварским делам» достался в наследство — и был оценен по достоинству. Государь и его управитель иностранных дел князь Масадзуми Хонда не решают ни одного дипломатического или внешнеторгового вопроса без участия чертова Жоао.

Иезуит мягкоречив, приятен лицом и манерами, сатанински умен и по-змеиному хитер. Знает все здешние тонкости, владеет языком не хуже ученого бонзы, а иероглифы пишет каллиграфическим почерком — не то что Вильям с его кривыми каракулями. Опасный враг, очень опасный…

— Жди у входа. Если крикну — врывайся и выручай, — шепнул Вильям своему телохранителю, преобразившемуся почти до неузнаваемости.

Мигель превратился в образцового самурая: каменное лицо, навощенный кок над блестящей макушкой, кимоно без единой складки, мечи торчат из-за пояса с идеальной параллельностью, причем толедский клинок перекочевал из бамбукового посоха в ножны.

— Если они на вас накинутся, за свои десять процентов я перекрошу всю эту мышатину. Тем более у них нет оружия, — почти не двигая губами ответил Коянаги, кинув презрительный взгляд на кланяющихся novatos — «послушников», как называл Родригес свою прислугу. Всё это были японцы в одинаковых серых рясах с вышитым алым крестом, на головах выбриты тонзуры. Поговаривали, что для темных дел иезуит использует zelosos[3], и среди них много ронинов-христиан. Вроде того головореза, которому отрезали голову, мысленно скаламбурил Вильям. Настроение у него было приподнятое — как всегда в разгар шторма.

— Не обольщайся насчет оружия. Я слышал, что в рукавах они носят ножи и очень ловко их мечут.

— А, хорошо, что предупредили, — спокойно кивнул Мигель. — Вы только крикните до того, как на вас накинутся, а не после. Иначе я могу опоздать, и плакали мои тридцать тысяч.

С этим напутствием Вильям двинулся вперед.

Сказал послушникам:

— Ваш господин не ждет меня, но примет, можете не сомневаться.

Называться он не стал. Все обитатели Сумпу знали Андзина Миуру.

Бумажные перегородки светились. В доме не спали.

Безмолвный служка провел незваного гостя по скрипучим татами в сёсай, кабинет хозяина, который от обычной японской комнаты отличался лишь тем, что на стене висело большое распятье, в углу светилась под лампадой икона Богоматери, а в приоткрытом шкафу оси-ирэ виднелись корешки европейских книг.

Худощавый человек в домашнем халате-юката сидел по-японски, на полу, перед низеньким столом, заваленном бумагами. Посмотрел на вошедшего с мягкой улыбкой.

— Храни вас Господь, сын мой, — сказал Родригес по-португальски тихим, но при этом звучным, очень приятным голосом. Тонкое ястребиное лицо смягчилось обаятельной, приязненной улыбкой. — Очень рад вас видеть, дон Миура. Но почему остался снаружи ваш спутник? Кто он? Пусть тоже войдет.

Он на несколько лет старше меня, а выглядит молодым, ни одной морщины, подумал Вильям, прежде видевший Родригеса только в замке, с расстояния. Это от монашеской жизни, которая на самом деле не жизнь. Без женщин, без приключений, без бурь сок в человеке не перебраживает, не превращается в вино, а просто прокисает.

Играть в любезности и околичности с иезуитом бессмысленно — на этом поле его не переплюнешь. Разговаривать следует прямо, по-английски.

— Это мой телохранитель, мастер меча. После знакомства с вашим zeloso я должен быть осторожным.

— С каким zeloso?

Как искренне чертов лис изображает удивление!

— Вот с этим.

Не садясь, Вильям кинул на стол крестик, упавший с перерубленной шеи.

Прокуратор взял цепочку. Сначала почтительно поцеловал крестик, потом внимательно рассмотрел.

— Здесь темное пятнышко. Это кровь?

— Да. Убить меня не так-то просто. Ваш пес сдох.

— Клянусь Иисусом, я не знаю, кто это, но судя по кресту, сын Божий. Да примет Господь его душу.

Иезуит перекрестился.

— Может быть и не знаете. Но это всего лишь значит, что убийцу выбрал и подослал кто-то из ваших подручных. Я пришел, чтобы сказать вам: я написал донесение господину о-госё, в котором сообщил о случившемся и о том, что ронин-католик подослан вами.

— Его величество спросит, имеются ли у вас доказательства столь тягостного обвинения, — укоризненно молвил Родригес. — Вы ведь знаете, как строго карается голословный навет на ближних слуг государя.

— Знаю. Поэтому письмо не отправлено, а передано в надежные руки. Оно попадет к государю, если я вдруг почему-либо расстанусь с жизнью. Или исчезну. Это и станет доказательством.

— Наш срок на земле определяет Промысел Божий, и, конечно, никто кроме Него не ведает своего часа. — Иезуит опять сотворил крестное знамение. — Но почему вы опасаетесь за свою жизнь? И почему полагаете, что на нее могу покушаться я? Я верую в Господа, блюду Его заветы, свято чту заповедь «не убий». Мне известно, что досужие языки распространяют обо мне всякие небылицы, но я пастырь Иисусов. Я не гублю души, я их спасаю.