Нам, детям, не запрещалось ходить за ними с этажа на этаж, из комнаты в комнату. Они опечатали комоды, гардеробы, трюмо, несгораемые шкафы. Даже большой шифоньер с бюстгальтерами моей бабушки и шести ее дочерей — без описи содержимого. Я тогда подумала, что молодому инспектору неловко при мысли о полногрудых юницах, сидящих в гостиной и одетых в эти тонкие кружева из Парижа. Еще я подумала, что он оставил лист белым, не стал переписывать содержимое шифоньера, потому что от желания не справился бы с дрожью. Но я была неправа: он не знал, для чего служат бюстгальтеры. Они напомнили ему фильтры для кофе, как у его мамы: обшитое тканью кольцо из проволоки со скрученными между собой концами — вместо ручки.

У моста Лонг-Бьен, перекинутого через Красную реку в Ханое, его мать каждый вечер наполняла фильтр молотым кофе и опускала его в алюминиевую кофеварку, чтобы затем продать пару чашек прохожим. Зимой она ставила стеклянные чашки глотка на три, не больше, в миску с горячей водой, чтобы они не остывали, пока мужчины беседуют на лавках, едва возвышающихся над землей. Покупатели приходили на свет масляной лампы на крошечном рабочем столе, рядом на тарелке были выложены три сигареты. Каждое утро молодой инспектор, совсем еще мальчик, просыпался и прямо над головой видел бурый кофейный фильтр, штопаный-перештопаный, который висел на гвозде и иногда был еще влажным. Я услышала разговор этого парня с другими инспекторами на лестничной площадке. Он не мог взять в толк, зачем моей семье столько кофейных фильтров, разложенных по ящикам, обитым шелковой бумагой. И почему они двойные? Может, потому что кофе всегда пьют с другом?

ЭТОТ МОЛОДОЙ ИНСПЕКТОР с двенадцати лет бродил по джунглям — освобождал южный Вьетнам из «волосатых» лап американцев. Он спал в подземных галереях, сидел весь день в пруду под цветком лилии, видел тела товарищей, принесенных в жертву, чтобы не скользили пушки, и малярийными ночами слушал шум вертолетов и грохот взрывов. Он забыл родительские лица, помнил только черный гагатовый глянец на зубах матери. Откуда ему догадаться, зачем нужен бюстгальтер? У девушек и парней в джунглях вещи были одинаковыми: зеленая каска, шлепанцы из потертой автомобильной резины, форма и шейный платок в черно-белую клетку. Инвентаризация их добра занимала три секунды, в отличие от нашего — на него понадобился год. Нам пришлось потесниться и принять у себя десяток этих девушек и парней из военной инспекции. Мы отдали им этаж. И жили по разным углам, стараясь не пересекаться с ними, за исключением ежедневных обысков, когда нам приходилось стоять друг к другу лицом. Им нужно было твердо знать, что теперь в нашем распоряжении только самое насущное — как у них.

Однажды десять наших постояльцев приволокли нас в свою ванную и обвинили в краже рыбы, которую им выдали на ужин. Они показывали на унитаз и твердили, что еще утром рыба была там, живая и невредимая. Что с ней случилось?

БЛАГОДАРЯ ЭТОЙ РЫБЕ НАМ удалось наладить общение. Позже мой отец подкупил их тем, что тайком давал слушать музыку. Я сидела под роялем, в темноте, и видела, как слезы текут по их щекам, на которых уже глубоко и четко отпечатались ужасы большой Истории. После того случая мы перестали понимать, враги они или жертвы, любим мы их или ненавидим, боимся или жалеем. А им было не понять, они ли избавили нас от американцев, или, наоборот, это мы избавили их от вьетнамских джунглей.

Но вскоре музыка, от которой разжались их кулаки, полетела в огонь, разведенный на террасе, на крыше дома. Они получили приказ сжигать книги, песни, фильмы — все, что не отвечало образам мужчин и женщин с сильными руками, размахивающих серпами, молотами и красными флагами с желтой звездой. Вмиг небо снова заволокло дымом.

ЧТО СТАЛО С ТЕМИ СОЛДАТАМИ? С тех времен, когда кирпичная стена выросла между нами и коммунистами, многое изменилось. Я вернулась во Вьетнам работать с теми, кто заложил основание этой стены, придумал этот секач, погубивший сотни тысяч жизней, а может, и миллионы. Конечно, много воды утекло с тех пор, как боевые танки впервые проехали по улице перед нашим домом в 1975 году. Теперь я даже усвоила коммунистическую лексику тех, кто нас тогда штурмовал, ведь Берлинская стена пала, железный занавес поднялся, а я еще слишком молода, чтобы тяготиться прошлым. Вот только в моем доме не будет кирпичной стены. Я по-прежнему не разделяю любовь окружающих к кирпичным стенам. Они говорят, что так теплее.

ПОЛУЧИВ НАЗНАЧЕНИЕ В ХАНОЕ, в первый рабочий день я прошла мимо каморки, полностью просматривавшейся с улицы. Внутри мужчина и женщина выкладывали из кирпичей стену, разделявшую помещение надвое. День за днем стена росла, пока не достигла потолка. Моя секретарша объяснила, что это два брата не захотели дальше жить под одной крышей. Мать не смогла помешать разделу — быть может, потому что тридцать лет назад сама воздвигала такие же стены между победителями и побежденными. Я провела в Ханое три года, за это время их мать скончалась. Старшему она оставила в наследство вентилятор без переключателя, а младшему — переключатель без вентилятора.

КОНЕЧНО, КИРПИЧНУЮ СТЕНУ, разделившую братьев, не сравнить со стеной между моей семьей и солдатами-коммунистами, но обе они не похожи на стены старых квебекских домов, и каждой из них есть что рассказать. Теперь я была от них далека, поэтому могла обедать вместе с теми, кто считался правой рукой Хо Ши Мина и его левой рукой, не держа на них зла, не видя перед глазами картину, запечатлевшую женщин в поезде, сжимавших в руках банки из-под порошкового молока «Гигоз» [10] , словно это сосуд с магическим зельем. Для мужчин в лагерях перевоспитания это и было магическое зелье, пусть даже вместо молока в банках находилось веревочное мясо (thit cha bong): килограмм запеченной свинины, разорванной на отдельные волокна, которые всю ночь сушили на углях, снова и снова просаливая рыбным соусом nuoc mam, добытым ценой двух суток очередей, надежд и отчаяния. Женщины вкладывали в эти свиные волокна всю свою преданность, хотя не знали, найдут ли отца собственных детей в лагере, куда направлялись, жив он или мертв, не ранен, не болен ли. В память об этих женщинах я иногда готовлю веревочное мясо для своих сыновей, сохраняя и повторяя проявление той любви.

ЛЮБОВЬ, КАКОЙ ЕЕ ЗНАЕТ МОЙ СЫН Паскаль, измеряется количеством сердечек, нарисованных на открытке, или сказок про драконов, рассказанных под пуховым одеялом с карманным фонариком. Надо подождать еще несколько лет, и я расскажу ему, что в иные времена, в иных местах родительская любовь состояла в том, чтобы добровольно отказаться от своих детей — как родители Мальчика-с-пальчика. Или как та мать, которая, отталкиваясь длинным шестом, скользила вместе со мной по воде на фоне остроконечных вершин Хоалы [11] : она решила бросить свою дочь, отдать ее мне. Захотела, чтобы ее матерью стала я. Ей казалось — лучше плакать оттого, что дитя нет рядом, чем смотреть, как оно бежит за туристами, пытаясь продать вышитые ею скатерти. Я тогда была совсем молодой. В тех горных вершинах я видела лишь величественный пейзаж, а не безграничную любовь матери. По ночам я иногда бегу по длинной косе мимо буйволов и пытаюсь окликнуть ее, взять руку ее дочери в свою.