Я смотрела на него, сжав зубы и больно впиваясь короткими ногтями в кожу ладоней. Обида внутри кипела, как и ненависть к нему! Хотелось врезать Горецкому, стереть эту довольную ухмылку с его лица! Сделать ему хоть немного больно! Но кроме испепеляющего взгляда сделать я ничего не могла. Руки из-за веревки начали ныть. Пятая точка затекла. Щека с губой болели. Болело все, а он рад! Рад моей боли!

— Вы получаете удовольствие от того, что делаете? — не выдержав, сказала я сквозь зубы. — Вам нравится меня мучить? Делать больно? Издеваться над слабыми, кто не может вам ответить?

Меня прорвало… Слова сами вырывались из моего рта, минуя мозг. Я говорила, а Горецкий слушал. Внимательно. Не перебивая! Даже заинтересованно.

— Вы думаете, я слабая? Что можете вот так меня сломать? Сделать кому-то больно, причинив вред мне? — я стала срываться на крик. Начиналась истерика. — Да всем на меня плевать! Даже богу, который давно закрыл на меня свои глаза! Я давно сломлена! Вам ничего не осталось! Вы проиграли, решив мной сыграть на нервах моего якобы отца! Я не знаю о нем ничего! Ни-че-го! Он чужой для меня человек, как и вы все вокруг!

Слезы захлестнули меня. Губы перестали слушаться, дрожа и всхлипывая. Внутри скопилось столько боли, стоило вспомнить, через что я проходила в последнее время и что испытываю до сих пор! Неужели нет граней в издевательствах над душой и это может продолжаться бесконечно? В глазах из-за слез все расплывалось. Я больше не видела лица Горецкого. Его улыбки. Ехидного выражения лица!

Связанными руками я смахнула слезы с глаз и, чтобы не видеть Горецкого, отвернулась к окну, хотя ничего в нем не видела. Я просто смотрела перед собой, пролистывая в голове эпизоды своей жизни.

— Повернись, — послышался приказ от Горецкого, но я осталась сидеть как прежде, демонстративно показывая свое безразличие к его указаниям! Повтора приказа долго ждать не пришлось. Он повторился, так громко рявкнув, что у меня заложило уши и мне ничего не оставалось, как подчиниться. — Дай мне свои руки! Это тебе ни к чему!

Горецкий не стал ждать от меня действий, сам схватил мои запястья и развязал веревку, отбрасив на пол. Я сразу же принялась массировать кожу, растирая те места, что затекли под давлением, не веря в его благосклонность. Горец не остался в стороне. Несмотря на мое сопротивление, притянул к себе мои руки и аккуратно прикоснулся к саднящей коже. Я замерла, боясь то ли боли, то ли удара. Но ничего такого не было. Касания были нежными и на удивление приятными, хотя желание убрать от него руки были сильнее. Внутри лютовал протест. Горецкий чуть подул на запястья и погладил кожу. Я не дышала в этот момент, не веря в происходящее. На мгновение подумалось, может это галлюцинации на фоне стресса?

— Если будешь вести себя послушно, веревка больше не понадобится! — спокойно сказал Горецкий и в голосе появилась мягкость, которой раньше не было. — И истерик больше не надо! Не терплю этого! А в остальном я разберусь!

Из-за обманчивой нежности и заботы у меня будто появилась надежда на то, что меня могут услышать. На то, что может получиться диалог.

— Зачем вам я? Вы можете мне объяснить? — так же спокойно попыталась я задавать вопросы, чтобы не упустить возможности поговорить и хоть что-то узнать. — Даже если вы собираетесь меня убить, я имею права узнать, за что!

Я смотрела Горецкому прямо в глаза, пытаясь найти в них хоть каплю сострадания и добра, но не находила. В них был холод и бешеная власть, которая подавляла меня, несмотря на секундную показательную заботу. Он держал мои руки в своих. Они были теплые и шершавые, не такие как у Назара.

— Ты сейчас нечестно играешь, детка! — прошептал Горецкий, придвинувшись ко мне ближе, и я почувствовала его дыхание на своем лице.

Наши бедра соприкоснулись, и я тут же попыталась это исправить, но Горецкий меня одернул и оставил все как есть. Я сглотнула собравшуюся во рту слюну и часто задышала от такой близости. Горец провел взглядом по моему лицу и спустил взгляд ниже, на мою вздымающуюся грудь. Он шумно выдохнул и снова перевел взгляд на губы.

— Я не понимаю, о чем вы… — почему-то так же шепотом, ответила я, сидя не двигаясь.

Я не понимала, что происходит. Почему я сижу смирно и смотрю в его глаза. Почему не сбрасываю его руки. Почему не вижу чудовище перед собой, каким его видела прежде! Его голос меня словно загипнотизировал, заставляя сидеть не шевелясь.

— А я думаю, ты лукавишь! — задумчиво протянул Горецкий, наклонив голову набок, но не отводя от меня глаз. — И мне это нравится…

Горецкий смотрел на меня задумчиво, о чем-то размышляя, и мне было непонятно, к чему это ведет. Через минуту он все же отпустил мои руки, и я их быстро прижала к себе, словно пряча. Горец же в свою очередь достал из внутреннего кармана куртки телефон и набрал чей-то номер.

— А пробей-ка мне поподробнее информацию о волшебном появлении дочери у Шарапова! — приказал Горецкий тому, кто был на другом конце провода. Неужели крупица здравого смысла все же проникла в его голову?! — И поподробнее!