И пастухи неспешные из хлева

Овец погонят к пастбищу гуртом;

И полетит жужжащий рой сквозь зелень

теплым днем;

Поляна засияет в лепестках,

Блудницами любимых; а монашки,

Лилеи леса в белых клобуках,

Зашепчутся о бусах; и ромашка

Почует ветерок резным листом,

И будет оплетен забор клематиса кустом.

О ты, Весна – невеста Бытия –

Несла приплод буренкам нежным в стаде,

А их телятам – рожек острия,

И мягкие соцветья – винограду,

Сокрыт в котором эликсир древней,

Чем выгнанный из мандрагор и маковых

корней!

Запеть мне в унисон в те времена

Легко могла в лесу любая птица;

Любви мальчишеской звенит струна,

Что благозвучной рифмой повторится

В лесной идиллии; – но что со мной?

Иль призрак дьявольский проник в твой

садик за стеной?

Нет, нет, всё та же ты: мой горький вздох

Вредит едва ли твоему покою;

Напрасных слез моих поток не сох:

Ты как сестра не плакала со мною;

Дурак! Душе печальной суждено

Отчаяньем своим травить прекрасное вино!

Всё та же ты: избрала непокой

В любовники душа моя блажная,

И царствие его объяв рукой,

Служить ему не хочет – не внимая,

Где скрыта мудрость в темной глубине,

Со дна морей, из бурных бездн речёт: —

Нет, не во мне!

Одним огнем гореть, и пред судьбой

Колена не склонив в изнеможенье

Пустом, подумать – темной ворожбой

Едва ли злой алхимии ученье

Поможет мне! Медеи ли отвар

Несчастной плоти тварный мир навек отдаст

мне в дар?

Минором кончен музыки полет,

Сестра ему, увы, не вторит боле;

Смолкает стон – незавершенных нот

Песнь лебединая; наследник боли,

Безмолвный Мемнон, очи я открыл,

Но нет ни отблесков, ни нот от сгинувших

светил.

Смолящий факел, скрипы половиц,

Щепотка праха, скрыта узкой урной,

Родное XAIPE греческих гробниц –

Они ль не ближе мне возврата в бурный

Давнишний мой прерывистый недуг,

Ухода навсегда в пещер беззвучных горький

круг?

Не зря, в венце из маков божество,

Над страждущим склонившись у постели,

Лишь говорит о сне, не дав его –

Ведь жезл опустошен; на самом деле,

Излишне смерть груба, чтоб дать ответ,

И в философии раскрыть единственный

секрет.

Любовь! прекрасное безумье, чья

Монаршья наркотическая сила

Отравит душу сладостью! – И я

Бежал от страсти, что меня губила,

Но в памяти вовеки не умрет

Надменных греческих бровей сверкающий

разлет,

Так молодость мою на краткий срок

Окутавших разгульности хламидой,

Что и разумной Истины упрек

Казался ревностью; – ты Артемиды,

Охотница, смертельней и точней!

Другую жертву отыщи! Ведь счастья этих дней

Отведать мне пришлось – сполна, сполна! –

Любовь меняет курс, одернув снасти,

Держась тех берегов, где бьет волна,

Где обращен я в пыль ударом страсти,

И не покину эти берега.

Довольно! Жизнь моя теперь бесплодна

и строга.

Бесплодна – эти руки никогда,

Спустившись в сад сквозь зелень

винограда,

Не поднесут моей душе плода;

И голове другой сей нимб – награда,

Ведь я – для той, не люб которой всяк,

Для той, что носит на своей груди Горгоны

знак.

И пусть Венерой обнят милый паж –

Целует губы, волосы и плечи;

И пусть копье, и сеть, любовный раж –

Торопится Адонис к горькой встрече;

Меня же чарам сим не приманить,

Пусть даже цитадель ее я смог бы захватить.