Тем не менее она, «как всегда», усадила его в изножье, а сама отсела на другой конец кровати. Длинные ноги Людовика доставали до ковра на полу, свои Фанни поджала под себя. Как бы это объясниться с ним поделикатнее, не обидев?

– Людовик, мне не хотелось бы унижать свою дочь, – начала она. – Она такая, какая есть, тут ничего не поделаешь, но…

– Она хуже всех, – прервал ее Людовик.

И устремил взгляд на ноги Фанни.

Та нервно укрыла их, попутно отметив кошмарное уродство скользкого покрывала. Людовик с холодной усмешкой посмотрел ей в лицо.

– Оно всегда было таким, – сказал он, – даже совсем новое. Я его помню с самого детства. Тетя Марта купила его к своей свадьбе, она выходила замуж за Андре, папиного старшего брата. Андре погиб в сороковом году здесь, в наших краях, во время отступления, вместе с другим братом – Марселем.

– Какой ужас! – растерянно пробормотала Фанни.

– И наш отец унаследовал завод в свои девятнадцать лет. Это он выстроил тот уродливый корпус на равнине и этот дом. Помните, он сказал: «Первая мировая хотя бы делала из людей героев, но эта!..» Вы должны ему простить эти слова… Их вдовы – мои тетки – вернулись к своим матерям разбогатевшими, но успели внести свою лепту в украшение этого дома. Потом здесь жила моя мать, – правда, я ее не знал, слышал только, что она насмехалась над этим «украшательством». Ну а позже появилась Сандра – тут сыграло роль соседство наших владений, да и деньги, конечно, и она вышла за отца.

– Бедная Сандра… – сказала Фанни; к ней уже вернулось хладнокровие. – Она здесь несчастней всех, разве нет?

– Нет, – твердо возразил Людовик, – сначала самым несчастным был я, зато теперь я самый счастливый человек на свете.

– А почему вы были так уж несчастны? – строго спросила Фанни, но ее тон как будто ничуть не испугал Людовика.

– Потому что никто меня не любил и никто мной не занимался.

– А вы не могли бы рассказать мне о своих детских злоключениях завтра?

Людовик так резко соскочил с кровати, что Фанни съехала вниз по скользкому покрывалу. Он успел подхватить ее и снова усадил на постель, точно куклу. В распахнутом вороте его белой рубашки виднелась загорелая шея, блестящие волосы отросли почти до плеч, а стройное тело… а упрямый, прохладный рот…

Видимо, память Фанни пришла в полное смятение или в полное расстройство, позволив ей приникнуть к нему, и вскоре ее лицо было покрыто долгими, умоляющими поцелуями, сладкими для него и для нее. Их губы блуждали по их телам, смешивая желание и благоговение, порыв и уступчивость, робкий отказ и упрямую покорность. Странное действо, творившееся в этой странно потемневшей и призрачной комнате, где они оба трепетали так же сильно, как лист платана, как звезды, падающие с ночного небосклона.

* * *

Когда Фанни проснулась («Да спала ли я?» – подумалось ей, как после всех настоящих ночей любви), Людовика рядом уже не было, он ушел. На какой-то миг Фанни пронзила ужасная мысль: он больше не придет, он ее покинул – осмелился покинуть, даже не предупредив! И этот страх – признала она, зевая и потягиваясь, – был страхом собственницы, лишившейся своего достояния, и несомненным признаком любви. Она несколько раз повторила: «Несомненным… да, несомненным», пытаясь облечь свои чувства в слова, но ощущая лишь томную, сладкую усталость, владевшую всем ее телом.

Чувственность Фанни лежала в ее верности. И утра после ночей с Квентином никогда не походили на все последующие, кроме нынешнего – впервые, через много лет после тех, – и это благодаря мальчишке, годившемуся ей в сыновья! Она и думать не хотела о том, что Людовик намного младше, что он муж ее дочери Мари-Лор, так уронившей себя в ее глазах, и что его считают полупомешанным. Ей вспомнилось, как он сказал: «Я вас люблю», когда она подчеркнула, что знает: не он вел ту злополучную машину в день несчастного случая, и уж она-то об этом не забыла. «Я вас люблю»… – эти слова он не уставал твердить и вслух, и шепотом, особенно нынешней ночью. Так что же такое мужчина, который вас любит, если не этот, с его небритыми щеками, с его молчанием, перемежаемым невнятными, но нежными словами, с его нетерпением и страхом, попеременно владевшими им?!

Фанни тщательно выбрала сегодняшний наряд – платье, сшитое для нее известным кутюрье, который, как она знала, не любил женщин, но мог всех убедить в обратном благодаря этому своему шедевру. Обычно она неохотно вставала и принимала ванну, ей не хотелось смывать запах своего любовника, смешанный с ее собственным. И сегодня, когда она спустилась по лестнице и увидела за столом всех обитателей Крессонады, ее не удивили и не встревожили всеобщие комплименты, которыми они ее осыпали. Эти банальные похвалы, скорее, позабавили ее. Она не удостоила любезной улыбкой Людовика, который встал, чтобы усадить ее; загорелый, румяный, темноволосый, с томными глазами и приоткрытым ртом, он слегка наклонился к ней, и его веки затрепетали под ее взглядом.

– Ах, какая женщина! – воскликнул ее ровесник, «пернатый хищник», единственный, кого она могла бы совратить, не рискуя вызвать настоящий скандал.

– Вот именно, – подхватил Филипп без всякой задней мысли, ибо он, несмотря ни на что, любил женщин и ему тоже когда-то случалось баловать некоторых из них мелкими услугами за завтраком. На какое-то мгновение он испытал смутную тоску по тем временам.

– Да, высший класс! – признала Мари-Лор; зависть, внезапно прозвучавшая в ее голосе, была лишена всякой двусмысленности.