И кого же они вдруг увидели одетой с ног до головы в синее, белое и красное, с подобранными вверх волосами и суровым выражением лица? Меня – скандальную, беспутную Сару Бернар собственной персоной! Прежде чем они успели возмутиться, я взяла их за руки и прошептала: «Агар не может прийти… Я заменю ее, хотя рискую больше, чем вы!» И это было правдой, ибо зал вполне мог освистать меня, если вспомнить толки прессы о моей распутной жизни и мнимом провале в Америке. Оба несчастных, открыв от удивления рот, страшно побледнели.

– Но Агар? – молвил один из них.

– Агар в Вирзоне возле своего лейтенанта, – отвечала я. – Он упал с лошади.

– Но… Но… – забормотал второй.

– Никаких «но»! – отрезала я. – Другого выхода нет!..

На этот раз я, правда, оробела. «Опера» производит впечатление, зал огромный, и при виде всех этих белых лиц, готовых освистать меня, в левом колене у меня возникла легкая дрожь – верный признак волнения. Тут как раз появился Муне, выходивший со сцены, он с изумлением взглянул на меня, но сразу же с присущей ему сердечностью опустился на одно колено и поцеловал мне руки.

– Ты великолепна! – произнес он с легким юго-западным акцентом, прорывавшимся у него в минуты сильного волнения. Его порыв окончательно убедил директоров.

Впрочем, у них не было выбора: барабанная дробь оркестра «Оперы» уже предвещала первые звуки национального гимна, весь зал поднялся, аплодируя. И я вышла.

Я вышла на освещенную сцену, представ перед Парижем, который я так хорошо знала, который любил меня, освистывал, обожал, поносил, сожалел обо мне, жаждал меня и так далее. В глазах Парижа я теперь была самой знаменитой и самой скомпрометированной женщиной. Медленным шагом, с широко открытыми глазами, я вышла на авансцену, пристально глядя в зал и никого не видя. На мгновение воцарилась глубокая тишина (и в эту минуту я воистину ощущала себя воплощением отваги). После мгновенного замешательства дирижер взмахнул своей палочкой, и раздались звуки «Марсельезы»; я начала петь, я начала петь магические слова: «Вперед, сыны Отчизны…»

Я была в голосе, воздух океана укрепил мои голосовые связки, и я инстинктивно тотчас же попала в тон оркестру. Я усиливала звучание голоса, слышала, как он взмывает вверх, более трепетный, более могучий, более чистый, чем когда-либо, потом ширится, взрывается, отодвигает потолок, стены, люстру «Оперы». Я почувствовала, как он преодолел настороженность всех присутствующих, вознесся и покорил их, увлекая за собой. Мой голос, как говорили тогда – мой золотой голос, должно быть, и в самом деле был таким, раз вся толпа, воодушевившись, поднялась и запела вместе со мной во все горло. В конце гимна я раскинула руки, мое платье превратилось в знамя, его синие, белые и красные цвета смешались, слились и обвились вокруг моего тела, словно на статуе славы [36] , и толпа (совершенно обезумев) аплодировала все громче и громче. Это был триумф, исступленный восторг, даже Греви, казалось, был взволнован. А Гамбетта, он просто рычал, будто лев: «Браво, Сара! Браво, Сара!» Зал дважды требовал повторить «Марсельезу», и мы три раза стоя пели ее все вместе, обливаясь слезами и торжествуя. Мы забыли Седан, «Комеди Франсез», Мари Коломбье, Решоффен, Америку, маршала Базена и все остальное, мы примирились – Франция, Париж и я! Ах, то была волшебная минута!

Тем не менее, когда я вернулась за кулисы, колени у меня дрожали. Там я увидела двух трусливых директоров, которые уже ссорились, каждый из них уверял, что именно ему пришла мысль заменить мною Агар!

Вернув себе таким образом мой город и мою публику, я буквально через день отправилась в другое турне, по Европе, тоже нескончаемое, но более пышное и интересное и более разнообразное, чем американское. Если бы Вы читали тогдашние газеты, то узнали бы, что я покорила по очереди Умберто в Италии, Франца-Иосифа в Австрии, Альфонса XIII [37] и так далее. Что, наконец, в каждой столице Европы я опустошила сердце и ларь какого-нибудь короля. Мне трижды приписывали обладание драгоценностями короны, что было, увы, неправдой. Зато правдой было то, что каждый вечер в каждой столице мою коляску, распрягая лошадей, тащили до отеля студенты. Похоже, только один Лист во время своих европейских гастролей имел такой же успех, как я. Да и то, он ведь мужчина…

Россия в моей программе не значилась, но я не могла устоять. Я посетила ее гигантские равнины, ее березовые леса и великолепные города – Санкт-Петербург, ныне Ленинград, и Москву. Царь очаровал меня. Что касается русской публики, то она, как правило, более просвещенная, нежели европейская, и французский у нее второй язык. Я чувствовала себя там как дома. В каждом отеле меня ждали красные ковры. На вокзалах молодые офицеры следовали за моими санями галопом на своих конях и оспаривали друг у друга цветы, которые я им бросала. Каждый день специальный поезд привозил моих московских почитателей в Санкт-Петербург, где я играла в Зимнем дворце. Именно там, когда я собиралась делать реверанс, передо мной склонился царь со словами: «Нет, мадам, поклониться надлежит мне!» Вы не представляете, сколько шума наделала тогда эта простая реплика! В то время полагали, что у царя в самом разгаре был роман с княгиней Юревич [38] . Это наделало столько шума, что в парижских газетах меня видели только в глубине царской коляски под защитой казаков. Что ж, поначалу такого рода слухи поднимают много шума… а потом не остается ничего, даже отзвука. И все-таки переживать это было забавно, и забавно повторять. И для меня этот успех многое значил: толпа, которая любила меня, роли, в которых я выкладывалась до конца ради удовольствия нравиться, молодые люди верхом на конях, и цветы, и некий порыв, артистический и влюбленный порыв, который нес меня повсюду с быстротой молнии, заставляя преодолевать границы, долины, реки. И порой я чувствовала себя метеором, дружелюбным метеором! Это должно Вам казаться претенциозным, но на самом деле все не так. Думаю, если бы я не обладала железным здоровьем, дарованным мне небом – вернее, моей матерью, и определенной умственной, нервной и физической силой, то я десять раз должна была бы умереть за время этого турне. Мое окружение падало с ног, а я продолжала трепетать. Жизнь, гудки паровозов и пароходов на реках были упоительны. И в темноте залов звуки тысяч и тысяч хлопающих ладоней, шум аплодисментов, похожий на шум морского прибоя, который приветствовал мои приезды и отъезды, прилив и отлив криков «браво» – да, этот шум, должна признаться, был не менее завораживающим.

Франсуаза Саган – Саре Бернар

Жизнь и в самом деле фантастическая! В ту эпоху, одну из самых интересных в истории, познать всю Европу! Италия, Румыния, Польша, Россия, Греция, целиком вся Европа! Вы переезжали из города в город, из столицы в столицу, от одного государя к другому, от одного королевского двора к другому, от публики к публике… А было у Вас время встретиться с людьми, узнать нравы, разобраться в направлениях мысли, понять хоть немного, что такого необыкновенного происходило тогда в Европе? А в России Вы почувствовали тот особый трепет, который должен был все-таки предвещать революцию? Была ли у Вас возможность увидеть и услышать что-то другое, кроме театрального занавеса и криков «браво»? Или это было невозможно, что я охотно допускаю? То, что Вы говорите о Листе, верно, Лист и в самом деле обладал исключительной репутацией и добился в Европе блестящего успеха, равного которому не было, если не считать Вашего, который, впрочем, превзошел его! Но какая невероятная жизнь! А не ощущали ли Вы усталости, ложась вечером? И не хотелось ли Вам спать? Вы не чувствовали себя измученной? Не приводила Вас в ужас мысль о необходимости встать утром, снова собрать багаж и отправиться на поезде в другие города, другой гостиничный номер, и так без конца, или все постоянно казалось чудесным? Признаюсь, мне это любопытно. У меня тоже отменное здоровье, и с ног свалить меня может только несчастье или скука. И все-таки меня занимает вопрос: как я смогла бы выдержать такое.

Сара Бернар – Франсуазе Саган

Милое мое дитя, Вы очень правильно заметили: свалить нас с ног могут либо большие несчастья, либо скука! Но, поверьте, у меня не было времени скучать. Кроме безрассудных поступков, каждый вечер приходилось совершать определенное усилие, чтобы завоевать публику. Я забывала о поездах, ибо вечером я оказывалась во дворце доньи Соль или в саду Маргариты Готье, в любом случае эти два места я знала досконально; изнуряя меня, они приносили мне отдохновение. К тому же я находилась в окружении своей маленькой семьи, своей труппы, своих животных. Нет, я не чувствовала себя одинокой, в том числе и среди огромной толпы. Это забавляло меня, мне все было интересно. Не думаю, что я многое разглядела в самой Европе и в развитии ее народов или почувствовала приближение великих исторических веяний, признаюсь в этом. Впрочем, у меня не было на это времени. То тут, то там я соприкасалась с некой душой, с неким образом мыслей, с иным взглядом, вот и все. Что же касается правителей и королей, они все были похожи друг на друга, как бывают похожи между собой мясники или столяры, то есть иногда вроде бы люди совершенно разные, но их манеры и поведение одинаковы, вот и все!