Но он уже вскочил на мотоцикл и вылетел на дорогу. На повороте он чуть не сшиб мадам Руссо на мопеде – единственную из соседок, с кем Мария приветливо здоровалась. Бедняжка пронзительно завопила, тормозя и бешено нажимая на клаксон, затем выскочила на обочину и остановилась уже возле Марии, а Герэ между тем преспокойно умчался прочь.

– Ох, знаете, – сказала соседка, опуская ногу на землю, – ну и напугал же меня ваш жилец! До сих пор ноги трясутся…

– Дикий он, – коротко ответила Мария.

Утерев пот со лба, толстушка мадам Руссо мужественно стала усаживаться на седло.

– Дикий-то дикий, но славный паренек, – поправила она соседку. – Как он тут за вашими цветами ухаживал по утрам и вечерам, когда вы уезжали две недели назад. Я видела, как он поливал. Нет, не скажите, жилец неплохой. Ну, всего…

Она уехала, а Мария с лопатой в руке осталась стоять в полном изумлении. Она смотрела то на дорогу, по которой укатила одна и откуда должен был появиться другой, то на плащ Герэ, висевший на двери, то на цветы. Затем она неторопливо вытащила ноги из тяжелых деревянных сабо, в которых работала в саду, сняла с головы черный платок и вошла в дом.

Развязав на ходу фартук, она повесила его на угол камина, затем открыла буфет, достала бутылку белого сухого мартини – свой излюбленный аперитив, налила стакан, потом, в задумчивости, – другой. Со стаканом в руке подошла к плите, не глядя, как бы с неохотой, помешала деревянной ложкой содержимое кастрюли. Подняла глаза вверх по стене до висевшего на гвозде зеркала из дешевого магазина «Призюник» и встретила в нем свой собственный взгляд. Она глядела на себя сосре-доточенно, холодно, чуть враждебно. Затем выпустила ложку, поднесла руку к лицу, к волосам, приподняла их, слегка распушила, но все это небрежно и без видимого интереса. Лицо в зеркале оставалось неподвижным и отрешенным воплощением скуки и безразличия. А потому в пристальных светлых глазах под гордо вздернутыми бровями отразилось неподдельное удивление, а не страдание, когда из них брызнули одна за другой быстрые, круглые, тяжелые слезы без того, чтобы на лице дрогнула хоть одна черта. Она смотрела, как они текут, и тут послышался рев мотоцикла.

Герэ появился с ящиком в руках, и собака с ним, он увидел, как обычно, спину Марии над плитой, поставил ящик на пол и окликнул собаку. Вход на кухню был ей воспрещен, и она, уже перенеся через порог три лапы, застыла на краю обители соблазнов, настороженно обратив уши к Марии.

– Стой тут, псина, – сказал Герэ.

Собака смотрела на Марию в ожидании, что та крикнет: «Вон!» – и махнет рукой, после чего мужчина возьмет ее за ошейник и выставит из рая. Но Мария молчала, не производила обычных звуков и даже не оборачивалась, и тогда, не в силах противиться искушению, псина подвинула вперед одну лапу, затем другую и на полусогнутых, почти ползком пересекла кухню и улеглась у ног Марии, прижав уши и на всякий случай виляя хвостом. Все также не оборачиваясь, Мария впервые, как с восхищением отметил Герэ, заговорила с собакой:

– Ну и ну! Еще месяц назад ты был на улице, неделю назад – в саду, третьего дня – в коридоре, а сегодня уже на кухне! Ты малый не промах!

Собака поскуливала и счастливо махала хвостом. Мария нагнулась, похлопала ее по морде. Потом присела, и псина лизнула ее в лицо.

– А ты, однако, потолстел, и шерсть хорошая, и вид довольный. Удачно выбрал себе хозяина…

– И я тоже… – робко вставил Герэ.

Мария не ответила.

Чуть погодя они сидели за столом под голой лампой, болтающейся на проводе, и Герэ говорил, тыкая пальцем в расстеленную перед ними карту Африки:

– Понимаешь, с десятком работоспособных мужиков я построю здесь такую деревообрабатывающую фабрику, о какой только можно мечтать. Сперва собью цены и дальше – оп!..

– А я открою огромный бордель, – весело подхватила Мария. – Спереди полным-полно белых девиц, а сзади – оранжерея и полным-полно экзотических цветов…

– По вечерам я буду приходить с мужиками любоваться на цветы и на женщин, – улыбнулся Герэ. – То есть сам я буду любоваться только одной…

Они застыли над картой и, казалось, впервые пришли к полному единодушию, а собака, уловив дух согласия, положила голову Марии на колени и тоже замерла. Выходившее в жалкий садик окно было закрыто. На улице пахло летом, несмотря на терриконы. Герэ сидел в одной рубашке; подглядев в окно, их можно было бы принять за счастливую буржуазную чету, мечтающую об отдыхе на Средиземном море.

Так, идиллически, пролетела целая неделя. В следующий выходной Герэ стоял в гостиной на улице Онгруа, снова элегантный, снова в смокинге, только рукава были по-прежнему чуть коротки. Он переминался с ноги на ногу и мучился с накрахмаленным воротничком, ожидая Марию, вопреки обыкновению застрявшую в ванной, точно какая-нибудь кокетка. Герэ посмотрел на себя в зеркало, затянул галстук-«бабочку» и нашел, что выглядит неплохо. Но понемногу настроение у него упало, и когда дверь ванной отворилась, он уже сдерживал зевок.

– Знаешь, – сказала Мария, входя в гостиную с левой туфлей в руке, – надоели мне эти вечеринки. Башмаки проклятые всю жизнь отравляют… Извини…

Она села, сняла вторую туфлю и в платье из черной тафты принялась, неожиданно развеселившись, яростно массировать ноги.

– Иди поразвлекайся, детка, – сказала она. – Иди один, я не хочу. У меня тут телевизор, «Маленькие иллюстрации». (В книжном шкафу под красное дерево кипами лежали довоенные журналы.) Возьми деньги и иди кути. Это тебе полезно.