Но Лоранс задумалась и не услышала меня сразу.

– А почему бы вам не одеваться прямо как эти троглодиты из варьете?.. – Тут она запнулась: – Ксавье Бонна? А при чем тут Ксавье Бонна? Может быть, у него тот же портной?

У Лоранс была привычка, когда мы ссорились, обращаться ко мне на «вы»; я, естественно, тоже переходил на «вы», ну а в первоначальное состояние возвращался, уже когда она меняла гнев на милость и снова говорила мне «ты».

– Нет, – ответил я, – просто он мне сделал предложение, на которое вы, по-моему, уже согласились.

Лоранс резко наклонила голову, и ее смоляные пряди просвистели около лица, словно лассо амазонки, но чувствовала себя Лоранс в своей маленькой гостиной явно не так вольготно, как эти дикарки на своих просторах.

– О чем вы? Ах да… Он спрашивал меня, не собираетесь ли вы вложить гонорар за свою песенку в его следующий фильм по «Мухам» Аристофана…

– «Осам»…

– Я и вправду сказала, – продолжала Лоранс, – что, по-моему, идея хорошая, но это зависит лишь от вас, деньги ваши, только ваши.

Она скользнула по мне полурассеянным, полунапряженным взглядом, за которым таилась неуверенность. И продолжила:

– До сегодняшнего дня я думала, что деньги у нас общие, как и все вообще… Простите мое легковерие. – И она изящно отвернулась.

– Ну что вы! – разволновался я. – Конечно! Вы же знаете, все ваше – мое… Нет, простите, наоборот… Честное слово, оговорился! Только если все мое принадлежит вам (ну и наоборот), это еще не значит, что наше общее добро принадлежит также Ксавье или П.Ж.С.

– П.Ж.С.? Что это такое?

– Это Сардал, продюсер Ксавье. – И я засмеялся, вспомнив, с какой гримасой он слушал разглагольствования режиссера об Аристофане. – Бедняга, ему предстоит быть продюсером «Ос», черно-белого фильма, без звезд, натурные съемки, вероятно, в Центральном Массиве. Представляете себе?

Лоранс даже не улыбнулась.

– Да, представляю. Очень жаль, что вы не читали «Ос», потому что это прекрасное произведение!..

Между нами была негласная договоренность: считалось, что музыка в моей компетенции, а литература в ее. К несчастью, я был гораздо начитаннее (в лицее, казарме да и в доме на бульваре Распай времени для этого у меня было гораздо больше, чем у Лоранс). Пятнадцать лет я пичкал себя книгами, плохими и хорошими, и, надо сказать, переел. Во всяком случае, на наших обедах, домашних или званых, я нередко притворялся профаном, а Лоранс эрудитом. И теперь я готов был биться об заклад, что она буквально ничего не знала об Аристофане, я же начал припоминать кое-что о его эпохе, современниках и некоторых персонажах его пьес, даже тему «Ос» хоть и смутно, но припомнил. Я решил немного позабавиться.

– Я знаю, что ведущая тема «Ос» – угрызения совести; еще я знаю, что нередко этой комедии подражали, в частности экзистенциалисты, правильно?

– Да, и не только экзистенциалисты, – сухо заметила Лоранс. – Все подражали. И, разумеется, романтики.

– Что ж, Ксавье пришла прекрасная идея! Однако он должен был вас предупредить, что я получил не три франка, а три миллиона долларов! С вами да и со мной он мог бы быть более честным. И потом, у него всегда такой презрительный вид… кажется, он сейчас плюнет в лицо… и что-то не хочется передавать свой гонорар типу, который готов надавать мне пощечин… как-то это не вдохновляет… Ну, у каждого свои маленькие прихоти.

Лоранс меня не слушала: судя по ее озабоченному виду, она, скорее всего, старалась припомнить, куда девался литературный словарь, чтобы почерпнуть из статьи об Аристофане хотя бы общее содержание «Ос». Ее голос прозвучал еще отчужденнее:

– Послушайте, Венсан, я же сказала, делайте что хотите. Я не притронусь к вашему гонорару. Я бы разделила с вами результаты вашего творческого труда, труда пианиста… но не этот успех… вам повезло, вы попали в струю, вам сделали хорошую рекламу. Увольте! Можете и дальше покупать себе эту жуткую одежду или сделайте, наконец, что-нибудь разумное – финансируйте, например, «Мух», а там видно будет.

– «Ос», – поправил я машинально.

– Если тебе так уж это важно, «Ос». – Она разнервничалась и снова перешла на «ты».

Я рассмеялся:

– Это было важно Аристофану. Подумайте, как ему, несчастному, должно быть, надоело каждый раз зудить: «Осы», «Осы», а не «Мухи».

Лоранс застыла от любопытства:

– Почему? Почему каждый раз?

– Но, дорогая, в то время в Греции вообще не было ос, мухи были, но ни одной осы! Осы символизируют угрызения совести, а герои Аристофана, как вы помните, их не знают. Вот в Европе крестьянская лошадка – символ трудолюбия. И в какой же деревне вы ее теперь увидите? Я, во всяком случае, не видел никогда. – Я излагал сухо, и Лоранс стояла как вкопанная, даже голову наклонила. В общем, насладился.

Нужно было, не теряя времени, заставить ее позабыть о злополучном проекте Бонна; если я теперь не преуспею, разные намеки да попреки мне обеспечены: допустим, фильм пройдет с успехом – тогда «как жаль, что ты в нем не участвовал», ну а провалится – «все бы могло сложиться по-другому, если бы ты повел себя чуть великодушнее». В любом случае я должен разнести Бонна в пух и прах перед Лоранс.

– Кстати, странный парень этот Ксавье, он меня очень позабавил. Вы с ним хорошо знакомы?

– Достаточно… – На лице Лоранс изобразились рассеянность и нежность, так женщины вспоминают о мужчинах, безответно их любивших и за это жестоко наказанных, – но двадцать лет спустя о них порою говорится с той задушевностью, от которой воздыхатели в свое время не получили ни крохи. – Бедный Ксавье, – сказала она, – такой сентиментальный… А что в нем странного?