– Какой ужас, – сказал он. – Не хочет ли мой бедный брат таким способом примирить меня с мыслью об отцовстве… Лично я подожду здесь.

Немного позже мы пошли полюбоваться на теленка, Луи отмыл залитые кровью руки, фермер предложил нам по стаканчику, и мы сели в машину. Луи смеялся.

– Не слишком убедительный опыт, – сказал он.

– Для меня даже очень, – заявил Дидье. – Никогда не имел удовольствия видеть такое. Я все думаю, как ты с этим справляешься.

Луи пожал плечами.

– В общем-то, этой бедной корове я был не нужен. Я был бы полезен, если бы дела пошли плохо. Иногда потом приходится зашивать.

– Ох, замолчи! – сказал Дидье. – Пощади нас.

Из чистого садизма Луи пустился в пространные подробности, одна другой хуже, так что нам пришлось заткнуть уши. Остановились мы у пруда в лесу. Братья стали пускать камешки рикошетом.

– Жозе говорила тебе, какой номер выкинул Юлиус А. Крам? – спросил Дидье.

– Нет, – сказала я, – я даже не вспомнила об этом.

Луи, наклонившись с камешком в руке, повернул голову и посмотрел на меня.

– Что за номер?

– Юлиус решил финансировать журнал, где работает Жозе, – объявил Дидье. – Эта молодая женщина, которая только что видела, как телилась корова, будет вершить судьбы современной живописи и скульптуры.

– Вот оно что, – протянул Луи.

Он взмахнул рукой, и камешек проскакал пять или шесть раз по гладкой поверхности пруда и исчез.

– Неплохо, – сказал он, довольный собой. – Это большая ответственность, да?

Он смотрел на меня, и внезапно мои столь заманчивые новые обязанности показались мне пустыми и даже опасными. Почему я решила, что имею право судить произведения других? Я сошла с ума. Взгляд Луи заставил меня понять, что я сошла с ума.

– Дидье все представляет не так, – сказала я. – На самом деле я не буду критиковать в полном смысле слова. Я буду только писать о том, что меня восхищает, что мне нравится.

– Но ты ведь не обезумела от этого, – вздохнул Луи. – Ты отдаешь себе отчет, что и за слова, и за молчание, впрочем, платить тебе будет тоже Юлиус А. Крам?

– Дюкро, – поправила я.

– Через Дюкро, – возразил Луи. – Ты не можешь на это согласиться.

Я посмотрела на него, на Дидье, который опустил глаза – видимо, был не рад, что затронул эту тему, – и занервничала. Как тогда, в баре «Пон-Руаяль», я видела в Луи врага, судью, пуританина, я не видела в нем больше моего дорогого возлюбленного.

– Но я делаю это уже три месяца, – сказала я. – У меня, может быть, нет опыта, но этим я зарабатываю на жизнь, а кроме того, работа меня увлекает. Мне нет дела до того, кто платит, Дюкро или Юлиус.

– А мне есть, – сказал Луи.

Он поднял новый камешек. Лицо его стало жестким. На миг у меня возникла глупая мыслишка, что он кинет этот камень мне в лицо.

– Все думают, что я любовница Юлиуса, – начала я. – Во всяком случае, все думают, что он меня содержит.

– Это тоже должно измениться, – перебил Луи, – и очень скоро.

Что он хочет изменить, в конце концов? Париж – город не святой, а в этой среде вообще живут только уловками и видимостью. Но я принадлежала Луи, ему одному, и он это знал. Он хочет, чтобы я не восхищалась никем, кроме него? Чтобы я отказалась от одиночных прогулок по музеям, выставкам, улицам города? Он что, не может понять, что какие-то голубые тона на полотне, какие-то формы умиляют меня больше, чем новорожденный теленок? Как под его взглядом я чувствовала в себе больше жизни, правды, так и под взглядом художника воспринимала природу ярче и глубже. Что же, я дегенератка, синий чулок, дама с претензиями? Ну и пусть, в конце концов, мне не восемнадцать лет, и я не ищу Пигмалиона, будь он даже ветеринаром. Я пережевывала эти мрачные мысли, глядя на дорогу и не видя ее, когда Луи накрыл мою руку своей.

– Не нервничай, – сказал он, – всему свое время.

И он улыбнулся мне, а я ему, и в эту минуту я поклялась навсегда остаться с ним и посвятить себя исключительно заботам о крупном рогатом скоте. Перемена моего настроения, видимо, была ощутимой, потому что Дидье, до сих пор не раскрывавший рта, вдруг вздохнул рядом со мной и засвистел «Жизнь в розовом свете». Вечером, ночью, решила я, если у нас будет время, если наши тела с их стремлением к наслаждению и страхом разъединения оставят нам его, мы все это обсудим. Но я уже знала, лицемерно и сладострастно, что мы оба не дадим ничему вторгнуться между нами и что единственными словами, которые мы скажем друг другу, будут слова любви.

– Я не могу лететь в Лондон, – сказала я. – Я не могу завтра уехать.

– Послушайте, – сказал Юлиус, – распродажа в Сотби в пятницу, субботу и понедельник, и поскольку Дюкро считает, что ехать нужно именно вам…

Мы сидели на террасе у «Александра», и к нам только что присоединилась Ирен Дебу.

– Вы не любите Лондон? – спросила она. – Но это прекрасный город, а распродажи у Сотби безумно интересны. Возьмите с собой Дидье, если боитесь там заскучать.

Я упиралась. Завтра должен был приехать Луи, и вряд ли он обрадуется, узнав, что надо лететь в Лондон. Вот уже пять дней мы каждый вечер говорили по телефону о нашей квартире на улице Бургонь, о пластинках, которые будем слушать в темной комнате, где разобьем наконец лагерь на целых два дня. Ему не нужны ни самолеты, ни гостиницы, ни картины, ему нужна только я.