— Льюис, выпей кофе.

Он не двигался. Я еще сильнее встряхнула его. Видимо, он бился с ордой китайских драгун и разноцветными змеями. Это меня немного разозлило, но тут я подумала, как он дрался из-за меня час назад, а подобный поступок способен растопить сердце любой женщины.

— Льюис, дорогой, — шепнула я.

Он перевернулся на спину и бросился ко мне в объятия. Его трясли, колотили, душили какие-то странные, могучие рыдания, и он снова напугал меня. Он положил голову мне на плечо, мой драгоценный кофе пролился на ковер, а я, неподвижная, растроганная и испуганная, слушала, как с его губ прямо мне в волосы сыпались слова бессвязной исповеди:

— Я мог убить его… О, я должен был… еще бы секунда, и… Говорить все это… тебе… Ах, я должен был… должен был… его…

— Но послушай, Льюис, нельзя же так драться с людьми, это неразумно.

— Свинья… он же свинья… у него глаза зверя. У них у всех глаза зверей… у всех… ты не видела… Они бы оторвали тебя от меня и загрызли… тебя… тебя, Дороти.

Я погладила его по затылку, ласково взъерошила волосы и поцеловала в макушку, немного растерявшись, словно перед детским горем.

— Ну же, успокойся, все хорошо, все хорошо… — бормотала я ничего не значащие слова.

Стоя на коленях, с его головой на моем плече, я почувствовала, что у меня начинает сводить икры, и сказала себе: подобные сцены уже не для женщин моего возраста. На моем месте следовало бы оказаться юной, трепетной девушке, способной вернуть ему веру в себя и вкус к жизни. Я же хорошо знала, какой бывает жизнь, слишком хорошо знала. Наконец он успокоился. Я отпустила его, он осел и снова вытянулся на ковре. Укрыв его вязаной шерстяной шалью, я, еле переставляя ноги от усталости, отправилась наверх, в свою спальню.

Я проснулась среди ночи, дрожа от привидевшегося кошмара. Почти час я просидела на постели в полной темноте, как сова, составляя в голове осколки минувших событий. Потом, все еще под впечатлением жуткого сна, спустилась на кухню, налила себе чашку кофе и, немного подумав, рюмку коньяка. Начинало светать. Я вышла на террасу и посмотрела на восток, где пересекавшая пол-неба длинная белая полоса меняла свой цвет на голубой, затем перевела взгляд на «Ролс», которого снова атаковал дикий виноград — была пятница, — потом на любимое кресло Льюиса, потом на свои пальцы, обхватившие поручень балюстрады, но все еще подрагивающие. Понятия не имею, сколько я так простояла, вцепившись в этот поручень. Время от времени я садилась в кресло, но тут же, вновь встревоженная все той же мыслью, вскакивала, как марионетка. Я даже не выкурила еще ни одной сигареты.

В восемь часов за стеной, прямо у меня над головой, раздался грохот в комнате Льюиса, и я снова вскочила. Я слышала, как он, насвистывая, спустился по лестнице и зажег газ под кофейником. Сон, похоже, изгнал из него остатки ЛСД. Я глубоко вдохнула свежий утренний воздух и прошла на кухню. Он удивленно взглянул на меня, я же с секунду рассматривала его, вновь поражаясь его молодости, безалаберности и красоте.

— Прошу прощения за вчерашнее, — быстро проговорил он. — Я никогда больше не дотронусь до этого мерзкого зелья.

— Вот и хорошо, — угрюмо ответила я и села на стул.

Меня вдруг страшно обрадовало, что есть с кем поговорить. Пусть даже с ним. Он не спускал глаз с закипающего кофейника, готовясь вовремя снять его с плиты, и все же что-то в моем голосе привлекло его внимание:

— Что с тобой?

Он казался таким невинным в своей пижаме, его брови взлетели вверх, и я засомневалась. Тщательно сопоставленная ночью цепь совпадений, смутных догадок, улик и намеков начала рассыпаться.

— Льюис… ведь это не ты убил их, правда?

— Кого?

Его вопрос прозвучал так обескураженно, что я отвела глаза.

— Всех их. Фрэнка, Болтона, Лолу.

— Я.

Я застонала и откинулась на спинку стула. Он заговорил спокойным, размеренным тоном:

— Но тебе нечего об этом беспокоиться. Не осталось никаких следов. И они не станут нам больше надоедать.

Он долил воду в кофейник. Я ошеломленно уставилась на него.

— Но, Льюис… ты в своем уме? Нельзя же так вот просто убивать людей. Это… Так нельзя!

Выбранные мною слова прозвучали слабо и бесцветно, но я была так поражена, что ничего другого не могла придумать. Кроме того, сама не знаю почему, но в трагических ситуациях мне в голову не шло ничего, кроме самых банальных вежливых фраз.

— Если бы ты только знала, сколько людей сплошь и рядом преспокойно переступают через это твое «так нельзя», обманывая, подкупая, унижая, бросая других…

— Но убивать нельзя, — твердо сказала я.

Он пожал плечами, Я ожидала душераздирающей сцены, и эта спокойная беседа ставила меня в тупик. Он снова заговорил:

— Как ты узнала?

— Я думала об этом. Всю ночь думала.

— Ты, должно быть, страшно устала. Хочешь кофе?

— Нет. И я не устала, — резко ответила я. — Льюис… что ты собираешься делать?