— Я думаю, иного, — промурлыкала Танька. — Только надо убедиться…

— В чём же?

— Что под кроватью нет, к примеру, Леонида…

— Ч-чёрт, совсем из головы вылетело… Леонид, убирайтесь прочь!

— Саша, ты что, издеваешься?!

— Конечно. Какая ты прекрасная, когда злишься… Погоди драться, дай я дверь запру. Вот теперь можно.

Свадебный круиз был не моей идеей, скажу честно. Мне в путешествие не хотелось. Таньке — тоже не особо. Но когда ко мне прибежал накануне свадьбы Серебряков и стал рассказывать, какой невероятный пароход отправляется в волшебный круиз, я не смог устоять. В конце-то концов, подумал я, похоронить себя в рутине всегда успеем. А тут — такая оказия. Будет что вспомнить.

Серебряков особо упирал на то, что пароход — «Король морей» — супер-элитный и попасть на него можно только по огромному блату. Вроде дружбы с ним, Серебряковым. И что мест, собственно говоря, осталось лишь три. Всего-навсего три. Раз, два, три…

Он смотрел на меня такими глазами, что я прослезился и сказал: «Да». Не думал, что это коротенькое слово может сделать человека настолько счастливым. Впрочем, на следующий день нечто подобное случилось с Танькой. Волшебное слово, надо полагать.

Путешествие должно было длиться месяц, домой вернёмся задолго до начала учебного года, успеем подготовиться, обжиться на новом месте. В общем, когда я предъявил Таньке свою идею, как состоявшийся факт, она не нашла что возразить. Поначалу разволновалась, конечно, однако потом потихоньку прониклась идеей и принялась собираться. Диван, чемодан, саквояж, картину, корзину, картонку и маленького фамильярного енота Пафнутия.

— Я думаю, это — прекрасная возможность, — твёрдо заявила Танька накануне отъезда. — Мы сможем побыть только вдвоём!

Я ощутил укол вины…

Разумеется, Серебряков прекрасно понимал, что романтическое свадебное путешествие подразумевает двоих, но уверял меня, что нет ровным счётом никакой опасности, что корабль огромен, будто целый город, и что его каюта будет в абсолютно другом районе этого самого города.

— Но по ночам, — шептал он мне с горящими глазами, — там начинается самое интересное! Вообразите, есть стюард. Коренной индус! Сколько ему лет — никто не знает, все говорят, что живёт вечно. Этот индус берётся обыграть кого угодно на раз-два-три! Меня с ним судьба сводила единожды, на парусном судне, он там простым матросом служил.

— Не очень понимаю интереса ситуации. Бессмертный индус — с одной стороны, игра — с другой…

— Тому, кто его победит, он откроет секрет бессмертия!

— Вы знаете, Вадим Игоревич, раз уж вы сами подняли эту неудобную тему, считаю необходимым объясниться.

— Да-да, конечно, между нами не должно быть и намёка на недопонимание.

— Так вот, видите ли, бессмертие не представляется мне столь уж великолепной идеей, ради которой стоило бы затрачивать усилия. Человеческая психология, как вам, должно быть, известно, и как, должно быть, подтвердит с удовольствием наш возлюбленный Леонид, очень тесно связана с физиологией. В детстве мы рассуждаем так, в отрочестве — этак, в юношестве реагируем совершенно по третьему, ну а уж когда приходит зрелость… Вы следите за моей мыслью?

— С огромным любопытством.

— Доводилось вам встречать людей, которые застряли в детстве? Жуткое зрелище, хотя в чём-то и умилительное. А взрослые люди, продолжающие вести себя, подобно подросткам? Это уже попросту отвратительно. И совершенно жалкое зрелище представляют собой старики, пытающиеся казаться молодыми мужчинами. Каждому возрасту присуща своя мудрость, своя линия, если можно так сказать. Что же даст бессмертие? Не даст, а отнимет. Отнимет возможность реализовать себя в каждом возрасте, заморозит нас навеки в этом вот… Этом вот. Кем мы с вами станем, Вадим Игоревич? Изгоями, обречёнными смотреть, как угасают, умирают наши друзья и возлюбленные. Старики во всё ещё молодых телах, постепенно пресыщающиеся жизнью и не могущие надеяться на то, что она когда-либо оборвётся. Был один писатель, который говорил, что всё это чушь, и бессмертие — великолепная штука, просто все вокруг глупы, что не разумеют сего, ибо мракобесы и ретрограды. Ну, прочитал я пару книжонок этого, с позволения сказать, автора. И что вы думаете? Натурально: ему бессмертие действительно бы пошло. Дожить до седых волос и кропать такую белиберду — понимаемо и простительно, однако искренне в эту белиберду верить — ну, тут уж извините. Подростковые бредни видел я в его текстах, с наивными мечтами о сверхчеловеческой природе и, разумеется, чтобы все дамы пали к ногам… Таков ли я? Таковы ли вы, Вадим Игоревич? А может, знаете, сложиться и ещё хуже. Что, если бессмертие обернётся вечным старением? Маразм, деменция, выпадающие зубы, гниющее нутро — и всё это на протяжении вечности… Велико искушение, ибо слаб человек и грешен, посему — не соблазняйте вы меня, не хочу я этого искушения.

— Вы, Александр Николаевич, очень всё это хорошо сказали. Я бы и сам с удовольствием под каждым словом подписался. Однако, зная мои обстоятельства…

— Пророчество?

— Оно самое, трижды проклятое проклятие, тяготеющее над моим родом! Не желаю покоряться и мечтаю победить. Здесь не трусость, прошу понять.

— Охотно понимаю. Это желание показать себя хозяином своей жизни.

— И сам бы лучше не сказал. Вы мне поможете?

— Я весьма посредственный игрок…

— Вы скромничаете.

— Ну что ж, я — к вашим услугам.

В поезде Серебряков ехал через три вагона от нас.

В поезде энтузиазм Татьяны дал трещину. Дело в том, что ехать во Владивосток (а именно оттуда отчаливал пароход) нужно было две недели в жаре и духоте самого страшного поезда за всю историю человечества. Сказать по правде, даже у меня едва не протекла крыша. А особенно от осознания, что когда всё интересное закончится, поезд придётся повторить.

— Истинно, истинно говорю вам! — провозгласил я на четвёртый день. — В пословице «где родился — там и пригодился» есть смысл и есть правда великая. Негоже нам, сухопутным людям, родившимся в такой дали от моря, стремиться к нему, мы не обретём там счастья.