Я припарковался на обочине, чтобы свериться с адресом следующей доставки. Дворник в оранжевом жилете мрачно сгребал мокрые листья в черные пакеты. Через мокрое, заляпанное грязью стекло я видел освещенные, уютные окна домов. Вот там, на пятом этаже, не спят. Кто они? Может, там праздник? День рождения ребенка? Смех, теплый свет люстры, вкусный ужин и ощущение, что ты именно там, где должен быть. Что твой якорь крепко лег на дно.

Не то что я.

Я — ровесник века. Родился в ночь 31 декабря 1999 года, под гул дизельного генератора, потому что в больнице отключили свет. Все ждали что при переходе через сутки все компьютеры отключатся, потому и включили тарахтелку. Не случилось. Я стал первый младенцем города в новом тысячелетии. В газетах писали про «нового человека», «дитя света». Казалось, сама судьба намекает на что-то грандиозное. Обманула. Она просто пошутила.

Я снова взглянул на свои руки на руле. Обычные человеческие руки. Еще не изменившиеся. Еще не ставшие оружием или инструментом власти. Просто руки. С чуть расширенными костяшками от постоянного напряжения. Рулили ли они кораблем моей судьбы? Нет. Они просто держались за руль.

И внезапно, с леденящей ясностью, я осознал всю бездонную, невообразимую пропасть, что лежала между тем моментом и тем, где я был сейчас. Между водителем в промозглом Питере и… тем, кем я стал. Пропасть была такой огромной, что от одного ее осознания захватывало дух.

Архант, Последний Архонт Глубинных, медленно открыл глаза. Он не сидел. Он плыл в толще воды, невесомый и могущественный. Над ним простирался купол вечной ночи его мира, усыпанный фосфоресцирующими точками не-звезд. В его руке был уже не руль, а тот самый, до смешного нелепый, пластиковый блокнот с дельфином. А в ноздри ударил не запах бензина и чужих нервов, а текла густая, соленая, вечная вода Океана, ставшего могилой для всего, что он когда-либо знал и любил.

Воспоминание отпустило меня, оставив после себя лишь леденящую пустоту и тихий, не утихающий шепот, рождавшийся не во внешнем мире, а в самых потаённых глубинах того, что когда-то было моей душой:

«С чего всё началось? Ах, да. С дождя, с пробки и с того вечера на кухне...»

Память, словно приливная волна, выбросила меня на другой берег времени. Из тесного, пропахшего бензином и чужими надеждами салона — в тесную, пропахшую вчерашним борщом, луком и затхлостью старого дома кухню. Тот вечер тоже был промозглым, одним из тех, что впиваются в кости и не отпускают до самого лета.

За окном хлестал весенний дождь, барабаня по подоконнику, а по стеклу ползли ручьи, отражая тусклый, желтоватый свет дешевой люстры-таблетки, купленной на распродаже в первом попавшемся гипермаркете. Воздух был густым и тяжелым, как бульон, сваренный из наших невысказанных упреков, тихого отчаяния и молчаливых обид, которые висели между нами плотной завесой.

Катя сидела напротив, уткнувшись в свой телефон. Свет экрана выхватывал из полумрака ее уставшие, осунувшиеся черты, подчеркивал глубокие тени под глазами — следы бессонных ночей и постоянной тревоги. Она была так прекрасна в этой мгле, так хрупка и одновременно сильна, что сердце сжималось от боли и стыда. Прекрасна и недостижима, как тот теплый, яркий, успешный мир за другими, чужими окнами.

— Опять сверхурочные? — ее голос прозвучал глухо, без интереса, без надежды. Просто констатация факта. Риторический вопрос, на который мы оба знали ответ.

— Нет, — я отхлебнул остывший чай, в котором уже плавали темные хлопья заварки. — Просто пробка была жуткая. На выезде с проспекта авария.

— На семнадцать тысяч рублей пробка, — она не подняла глаз от телефона. Ее палец бесцельно, с каким-то отчаянием листал ленту соцсетей, где жизнь других людей казалась такой яркой, успешной, отлаженной. — На семнадцать. А за квартиру надо платить двадцать пять. И за коммуналку еще семь.

Молчание. Его нарушал только мерный, словно отсчитывающий последние секунды чего-то важного, тиканье часов-ходиков и завывание ветра в щели старой, перекошенной деревянной рамы. Этот сквозняк был нашим постоянным, незваным сожителем. Он гулял по комнате, цеплялся за пятки холодными лапами, напоминая, что мы не можем позволить себе даже нормальные пластиковые окна, чтобы сохранить то скудное тепло, за которое так дорого платим.

Я чувствовал, как по спине ползет знакомое, липкое, холодное чувство вины. И полнейшей беспомощности. Я, магистр океанологии, человек, способный часами рассказывать о сложнейших течениях Куросио или о математических моделях образования волн-убийц, не мог объяснить, почему в конце месяца у нас снова не сходились жалкие цифры в нашем бюджете. Мои знания были бесполезны в этой войне за выживание.

— Кать, — начал я, голос мой звучал сипло и неуверенно. — Я знаю, что трудно. Но я ищу варианты. Постоянно рассылаю резюме...

Но она меня опередила. Она не хотела слушать оправданий.

— Знаешь, мне звонил сегодня Максим. Из моего отдела. — Она наконец отложила телефон на стол, и он лег с тихим стуком, похожим на удар молотка. Она посмотрела на меня. В ее глазах не было злости. Только усталая, бесконечная, вымораживающая душу усталость. — Его брат как раз в «Нефтегазе» работает, в логистике. Им как раз нужны водители на север. На вахту. Зарплата… — она назвала сумму, от которой у меня перехватило дыхание и закружилась голова. Таких денег я в жизни не видел. — У тебя же права есть. И стаж водительский.