Рождение Глубинных
Глава 1. Пролог
Люди думают, что история Глубинных началась с первого вдоха водой. Они ошибаются. Она началась с Огня.
Она началась с тихого крика в пустоте — с Судного луча, что сорвался с гибнущих рукавов Ориона миллиарды лет назад. Он летел сквозь безвременье, мимо рождающихся и угасающих солнц, неся в себе семена иного миропорядка. Земля и Солнце были еще межзвездной пылью, когда он начал свой путь. И когда этот реликтовый посланник мёртвой звезды наконец пронзил нашу атмосферу, он расплавил не только небо — он переписал сами законы нашего бытия.
За Огнём пришёл Пепел. Пепел Шанхая, Пекина, Дели и Сеула, в которые испуганный Запад швырнул свои «ответы небесному возмездию», пытаясь старым огнём убить новый. За Пеплом пришёл Исход. Бесконечный поток тех, кому некуда было вернуться, потянулся на восток — в новую, суровую и голодную империю, в мою бывшую Родину, Россию, ставшую последним бастионом старого человечества.
Ами и я были среди первых, кого коснулось величие и безумие нового мира. Мы были на «Колыбели», когда магия реликта впервые шепнула нам на ухо на языке обжигающего холода и тихой силы. Мы увидели, как рушится старый порядок, и прозрели: нам нет в нём места.
Мой путь от Алексея Петрова, учёного, ставшего ненужным ещё до конца света, до Кейджи Танаки, призрака с украденным именем и выкованным телом, был долог. Это был путь через страх, боль и великий, всепоглощающий обман. Но он привел меня к ней. К Ами. К ним. К близнецам, что чувствовали мир как единое целое. К нам, первым, кто осмелился не цепляться за старое берега, а начал строить новые — из бездны.
И всё это — лишь пролог. Тень от брошенного камня перед самой вспышкой. Предыстория перед истинным началом. Ибо наша настоящая история началась не с Огня, а с первого шага в Бездну...
Глава 2. Первый ход
Воздух обжигал лёгкие, как раскалённый шлак. Каждый вдох давался с хриплым, свистящим усилием, каждый выдох вырывался коротким, прерывистым спазмом, выталкивая из горла едкую, солёную слизь. Она вытекала из носа и рта густыми, жгучими каплями, заставляя его давиться и кашлять, лёжа на прохладном, шершавом, неумолимо твёрдом дереве палубы.
Кейджи не чувствовал своего тела. Вернее, чувствовал его слишком остро, до боли, до тошноты. Кожа, привыкшая к бархатному, всеобъемлющему объятию бездны, теперь кричала от каждого прикосновения — грубого ветра, шероховатости палубы, капель воды, которые казались иглами. Слух, обострённый до немыслимых глубинных частот, оглушённо гудел от привычного скрипа снастей, плеска волн и собственного хриплого дыхания. Мир, некогда такой знакомый, обрушился на него грубым, резким, невыносимо громким и хаотичным ударом.
Он был чужой. В своём же теле. На своём же корабле.
Сильные, уверенные руки переворачивали его на бок, кто-то вытирал лицо грубым, впитывающим полотенцем. Ткань показалась наждачной бумагой.
— Дыши, — прозвучал над ухом голос Ами. Нежный, но со стальным, не допускающим возражений стержнем внутри. — Медленно. Ты здесь. Ты на поверхности. Это просто воздух. Просто ветер.
Он попытался сфокусироваться на её лице, поймать знакомые черты в расплывчатом мареве. Оно было бледным, как бумага, глаза — огромными, тёмными озёрами, полными не облегчения, а того же леденящего, животного ужаса, что видел он в своём отражении в воде всего час назад. Она видела не его возвращение. Она видела, как часть того, кого она знала и любила, осталась там, внизу, в мраке, и на палубу выбралось нечто иное, новое, пугающее.
Рин и Рэн молча стояли на коленях рядом, их обычно идеальная синхронность на мгновение была сломана. Рэн отвернулся, сжимая поручень так, что его костяшки побелели, не в силах смотреть на мучительные конвульсии капитана. Рин, наоборот, впилась в Кейджи взглядом, широко распахнутыми глазами, пытаясь понять, запомнить, проанализировать каждый его вздох, каждый спазм — как если бы она уже готовилась к собственному погружению.
Прошёл может быть час, может быть вечность, наполненная лишь хрипами, свистом ветра и далёким криком чаек, который резал слух, как стекло. Постепенно дрожь в теле сменилась ледяной, кристальной, почти машинальной ясностью. Сознание, отринув шок, начало выстраивать новые нейронные связи, принимая обновлённую, странную карту реальности. Он с трудом сел, опираясь спиной о твёрдый, надёжный борт. Руки всё ещё мелко дрожали.
— Вода... — его голос был чужим скрипом, голосом робота, только что научившегося говорить. — Она... тяжёлая. Плотная. Как жидкий металл. Давит... но не давит. Обнимает.
Он посмотрел на свои ладони, будто впервые видя их. Кожа на кончиках пальцев сморщилась, но не от воды, а от чего-то иного, от чудовищного перенапряжения, от смены режима работы каждой клетки.
— И тихо... — добавил он, и его взгляд стал отрешённым, устремлённым внутрь себя, в те самые глубины, которые он только что покинул. — Так тихо, что слышно, как растут ракушки на обшивке «Синсё-мару» за тридцать метров. Как песок оседает на дно. Как бьётся сердце у кальмара, проплывающего мимо.
Ами протянула ему кружку с пресной, прохладной водой. Он сделал небольшой глоток, и прохладная, чистая влага показалась ему самой большой, самой невероятной роскошью в мире. Она была другой. Не такой, как та вода.
— Инстинкт... — она произнесла тихо, глядя куда-то мимо него, на линию горизонта. — Ты поборол его. Мы видели... как ты борешься. Кашлял... твой организм отвергал... это было похоже на агонию.
— Он не отвергал, — резко, почти грубо перебил её Кейджи, и в его сорванном голосе впервые прозвучали нотки старого, учёного азарта, смешанного с глубинным ужасом перед открытием. — Он... перезагружался. Это как... как заставить компьютер с Windows запустить Unix. Со скрипом, с ошибками, с дикой болью и непониманием на аппаратном уровне... но система приняла новый код. Приняла!