Скорбные элегии. Письма с понта
вернуться

Овидий Публий Назон
Шрифт:

4. [308]

Я, Назона письмо, с берегов явилось Евксинских, Как устало я плыть, как я устало идти! Мне он, плача, сказал: «Тебе дозволено видеть Рим; о, насколько твоя доля счастливей моей!» 5 С плачем меня он писал, а когда запечатывал, перстень С камнем резным не к устам — к мокрым щекам подносил. Кто захочет спросить о причине тоски, тот, наверно, Солнце попросит себе в солнечный день показать, Тот не увидит листвы в дубовом лесу, не заметит 10 Мягкой травы на лугу, в полном потоке — воды, Тот удивится, о чем Приам над Гектором плачет, Стонет о чем Филоктет, раненный жалом змеи. Дай-то бог, чтоб Назон не оплакивал больше причину Скорби своей, чтоб его переменился удел! 15 Сносит он между тем невзгоды с должным терпеньем, С силой не рвется с узды, как необъезженный конь, И уповает, что гнев божества бесконечным не будет, Ибо вину за собой знает, не умысел злой. Он вспоминает о том, каково милосердие бога, — 20 Ведь милосердье свое бог и на нем показал: Если имущество он сохранил, гражданином остался, Если он жив до сих пор — все это бога дары. Ну а в сердце его, если мне хоть немного ты веришь, Ты живешь, из друзей самый ему дорогой. 25 Он Эгидом тебя и спутником странствий Ореста, [309] Менетиадом зовет и Евриалом своим, И по отчизне своей, по всему, что утратил с отчизной, Хоть и немало утрат, друг твой тоскует не так, Как по тебе, по твоем лице и взоре, который 30 Слаще меда ему в сотах аттических пчел. [310] Часто он и сейчас злосчастные дни вспоминает, Жалуясь горько, что смерть раньше тех дней не пришла: Все, заразиться боясь бедой внезапной, бежали, В дом под ударом никто даже войти не хотел, 35 Ты же, он помнит, при нем средь немногих верных остался, Если немногими звать можно двоих иль троих. Он, хоть и был оглушен, не утратил чувств и заметил, Что о несчастье его с ним ты скорбишь наравне. Он вспоминает всегда твой взгляд, слова и стенанья, 40 Слезы, которые ты лил у него на груди: Так и его ты утешить сумел, и нашел облегченье Сам (в утешениях ты так же нуждался, как он). Друг твой за это тебе обещает и память, и верность, Будет ли видеть свет, будет ли в землю зарыт. 45 Жизнью твоей, как своей, он с тех пор постоянно клянется, Ибо твоя для него стала дороже своей. Чувствует он благодарность сполна за все, что ты сделал, Так что не пашут твои берег песчаный быки. Только о ссыльном всегда ты заботься! Он сам не попросит, 50 Зная тебя хорошо, — я же могу попросить.

308

К другу: рассказ письма о писавшем. Изысканное олицетворение, позволяющее поэту говорить о себе в третьем лице.

309

Те же классические примеры дружбы, что и в «Скорбных элегиях», I, 5 и 9, но в более косвенных перифрастических выражениях: Эгид (сын Эгея) — это Тесей, друг Пирифоя; Менетиад (сын Менетия) — Патрокл; спутник Ореста — Пилад.

310

…слаще меда ему в сотах аттических пчел. — Упоминание об аттическом меде позволило некоторым исследователям предположить, что адресат послания — это Аттик, которому посвящено «Письмо с Понта», II, 4.

5. [311]

День рожденья моей госпожи привычного дара Требует — так приступи к жертве священной, рука! Может быть, так проводил когда-то и отпрыск Лаэрта [312] День рожденья жены где-то у края земли. 5 Все наши беды забыв, пусть во благо язык мой вещает, Хоть разучился, боюсь, молвить благие слова. Плащ надену, какой лишь раз в году надеваю, Пусть его белизна с долей моей не в ладу. Надо зеленый алтарь сложить из свежего дерна, 10 Тихо горящий огонь пусть опояшет цветы. Ладан подай мне, слуга, чтобы стало пламя пышнее, И возлияний вино пусть на огне зашипит. Славный рождения день, хоть я от нее и далеко, Светлым сюда приходи, будь непохожим на мой! 15 Если моей госпоже суждена была горькая рана, Пусть злоключений моих хватит с нее навсегда. Пусть корабль, выше сил настрадавшийся в качках жестоких, Ныне свой путь остальной морем спокойным пройдет. Пусть веселится она на дом свой, на дочь, на отчизну — 20 Хватит того, что один радостей этих лишен. Если любимый муж принес ей только несчастье, Пусть у нее в остальном будет безоблачна жизнь. Жить продолжай и люби — поневоле издали — мужа, И да бегут чередой долгие годы твои, 25 Я бы к твоим прибавил свои, но боюсь, что при этом Участь твою заразит, словно недугом, мой рок. В жизни неверно ничто. Кто мог бы подумать, что ныне Этот священный обряд буду меж гетов творить? Но посмотри, как дымок, которым ладан курится, 30 Вдаль, к италийским краям, вправо отсюда летит [313] . Чувство, стало быть, есть в облачках, огнем порожденных, — Мчатся недаром они от берегов твоих, Понт. Так же недаром, когда всенародно жертвы приносят Братьям [314] , друг друга в бою братской сразившим рукой, 35 Сам с собой во вражде, как будто по их завещанью, Черный на две струи делится дым над огнем. Помню, я раньше считал невозможным подобное диво, Баттов казался внук лживым свидетелем мне; Ныне я верю всему: я вижу, как от Медведиц 40 Ты, разумный дымок, правишь к Авзонии путь. Вот он, сияющий день! Когда б не настал он когда-то, Я бы в горе моем праздника век не видал. Доблесть в тот день родилась — героинь достойная доблесть: Той, чей Эетион, той, чей Икарий отец. [315] 45 Честность явилась с тобой, благонравье, стыдливость и верность, Только радость одна не родилась в этот день. Вместо нее — и заботы, и труд, и удел, недостойный Нравов таких, и тоска вдовья при муже живом. Так, но доблесть души, закаленная опытом бедствий, 50 Случай снискать хвалу видит в несчастье любом. Если бы храбрый Улисс не столько страдал, Пенелопа [316] , Женское счастье познав, славною стать не могла б. Если бы муж с победой вошел в Эхионову крепость, Вряд ли Евадну могли даже на родине знать. 55 И почему лишь одну из рожденных Пелием славят? Только у этой одной был несчастливцем супруг. Если бы первым другой ступил на берег троянский, Про Лаодамию что повествовать бы могли? Так же — но лучше бы так! — и твоя не узналась бы верность, 60 Если бы парус мой мчал ветер попутный всегда. Вечные боги! И ты, чье место меж ними, о Цезарь, — Но лишь когда превзойдешь старца пилосского [317] век, — Не за себя я молю; винюсь, пострадал я за дело — Сжальтесь над горем ее, нет за невинной вины.

311

Похвала жене в день ее рождения. Эта похвала жене как бы уравновешивает укор ей, высказанный в «Скорбных элегиях», V, 2. Поэт изображает себя совершающим служение «гению рождения» (см. прим. к «Скорбным элегиям», III, 13): обряд (1—12), молитва (13—26), благое знамение (27—40) и т. д.

312

отпрыск Лаэрта — Улисс, празднующий день рождения Пенелопы.

313

…вправо отсюда летит. — Овидий представляет себя стоящим лицом к югу, по латинскому обычаю, при жертвоприношениях.

314

братья-враги — Этеокл и Полиник; о том, как не хотел смешиваться дым их погребальных костров, писал, по-видимому, Каллимах (Баттов внук); ср. «Ибис», 35—36.

315

Эетион — отец Андромахи, Икарий — отец Пенелопы.

316

Примеры женской верности, прославленной в несчастьях: Пенелопа, десять лет ждавшая Одиссея. Евадна, бросившаяся на костер Капанея, павшего под Фивами (Эхионова крепость, по имени спутника и зятя Кадма, основателя Фив), Алкестида, дочь Пелия, принявшая смерть за своего мужа Адмета, и Лаодамия, вызвавшая из аида душу Протесилая, первого грека, павшего под Троей, и потом умершая вслед за ним.

317

пилосский старец — Нестор, проживший три поколения. Августу в 12 г. н. э. было 74 года.

6. [318]

Значит, и ты, кто раньше моей был в мире надеждой, Кто мне убежищем был, пристанью был среди бурь, Значит, от прежних забот о друге и ты отступился, Сбросить и ты поспешил долга и верности груз? 5 Ношей тяжелой я стал, признаю, — так не надобно было Брать ее с тем, чтобы с плеч в трудное время свалить. Как же ты, Палинур [319] , среди волн корабль покидаешь? Стой! Пусть верность твоя будет искусству равна. Вспомни: в жестоких боях легкомыслием Автомедонта, 10 Вожжи бросавшего вдруг, был ли обманут Ахилл? Взявшись лечить, уж не мог Подалирий оставить больного И, посулив, не подать помощь искусством своим. Лучше в дом не пустить, чем выгнать из дому гостя; Пусть принявший меня будет алтарь нерушим. 15 Взял ты сперва меня одного под охрану — и должен Верность отныне хранить мне и решеньям своим, Если я вновь не успел провиниться и новым проступком, Сам не знаю каким, веру твою обмануть. Пусть с этих губ, уставших дышать сарматским морозом, 20 Вздох последний слетит в час, вожделенный давно, Прежде чем сердце твое от обиды заставлю я сжаться, Чем по своей вине стану недорог тебе. Нет, жестокость судьбы не настолько меня притесняет, Чтобы от долгих невзгод я повредился в уме; 25 Ну, а представь, что сошел я с ума: так не часто ль Пилада Сын Агамемнона [320] мог словом обидеть дурным? Мог и ударить его — и это похоже на правду, — Но оставался Пилад с другом, чтоб долг выполнять. Общее только одно у счастливых и у несчастных: 30 То, что и тем и другим люди хотят угодить. Путь уступают слепцу и тому, кто внушает почтенье Тогой с пурпурной каймой, свитой, пучками лозы. [321] Ты не жалеешь меня — так над участью сжалься моею: Право же, больше ничей в ней не поместится гнев. 35 Самую малость возьми от невзгод моих, самую малость — То, что мне ставишь в вину, будет ничтожно пред ней. Сколько стеблей камыша украшает рвы на болотах, Сколько на Гибле [322] цветов, сколько там пчел по цветам, Сколько по узким ходам в подземные житницы сносят 40 Зерен впрок муравьи, рыща за ними везде, — Столько несчастий меня обступает тесной толпою: Верь мне, что в жалобах я все и назвать не смогу. Если же кто-то сочтет, что мало их — пусть подливает Воду в пучину морей, на берег сыплет песок. 45 Так что обиду сдержи, самолюбие нынче не в пору, Лодку мою, я прошу, не покидай среди волн.

318

Укор другу. Еще одно стихотворение, перекликающееся со «Скорбными элегиями», V, 2. Начало проиллюстрировано примерами из мифологии, конец — примерами из мира природы.

319

Образы помощников при героях: Палинур — кормчий Энея, Автомедонт — возница Ахилла, Подалирий — врач в греческом войске под Троей.

320

сын Агамемнона — безумствующий Орест.

321

тога с пурпурной каймой, свита, пучки лозы (фаски) в руках ликторов — знаки достоинства высших римских должностных лиц.

322

Гибла — гора и город в Сицилии, знаменитые своим медом.

7. [323]

Перед тобою письмо, из мест пришедшее дальних, Области, где широко в море вливается Истр. Если приятно живешь и при этом в добром здоровье, Значит, и в жизни моей все-таки радости есть. 5 Если же ты про меня, как обычно, спросишь, мой милый, — Так догадаешься сам, если я даже смолчу. Я несчастлив, вот весь и отчет о моих злоключеньях. То же случится с любым, вызвавшим Цезаря гнев. Что за народ проживает в краю Томитанском, какие 10 Нравы людские кругом, верно, захочешь узнать. Хоть в населенье страны перемешаны греки и геты, Незамиренные все ж геты приметней в быту. Много сарматского здесь и гетского люда увидишь — Знай по просторам степным скачут туда и сюда. 15 Нет среди них никого, кто с собой не имел бы колчана, Лука и стрел с острием, смоченным ядом змеи. Голос свиреп, угрюмо лицо — настоящие Марсы [324] ! Ни бороды, ни волос не подстригает рука. Долго ли рану нанесть? Постоянно их нож наготове — 20 Сбоку привесив, ножи каждый тут носит дикарь. Вот где поэт твой живет, об утехах любви позабывший, Вот что он видит, мой друг, вот что он слышит, увы! Пусть обитает он здесь, но хоть не до смертного часа, Пусть не витает и тень в этих проклятых местах! 25 Пишешь, мой друг, что у вас исполняют при полных театрах Пляски под песни мои [325] и аплодируют им. Я, как известно тебе, никогда не писал для театра, К рукоплесканьям толпы Муза моя не рвалась. Все же отрадно, что там позабыть об изгнаннике вовсе 30 Что-то мешает и с уст имя слетает мое. Вспомню, сколько мне бед принесли злополучные песни, — Их и самих Пиэрид я проклинаю порой; Лишь прокляну — и пойму, что жить без них я не в силах, И за стрелою бегу, красной от крови моей. 35 Так от эвбейских пучин пострадавшие только что греки Смело решаются плыть по кафарейским волнам [326] . Не для похвал я пишу, трудясь по ночам, не для долгой Славы — полезней теперь имя негромкое мне. Дух укрепляю трудом, от своих отвлекаюсь страданий 40 И треволненья свои в слово пытаюсь облечь. Что же мне делать еще одинокому в этой пустыне? Что же еще среди мук мне облегчение даст? Как посмотрю я вокруг — унылая местность, навряд ли В мире найдется еще столь же безрадостный край. 45 А на людей погляжу — людьми назовешь их едва ли. Злобны все как один, зверствуют хуже волков. Им не страшен закон, справедливость попрало насилье, И правосудье легло молча под воинский меч. В стужу им мало тепла от просторных штанин [327] и овчины, 50 Страшные лица у них волосом сплошь заросли. Лишь кое-кто сохранил остатки греческой речи, Но одичал ее звук в варварских гетских устах. Ни человека здесь нет, кто бы мог передать по-латыни Наипростейшую мысль в наипростейших словах. 55 Сам я, римский поэт, нередко — простите, о Музы! — [328] Употреблять принужден здешний сарматский язык. Совестно, все ж признаюсь: по причине долгой отвычки Слов латинских порой сам отыскать не могу. Верно, и в книжке моей оборотов немало порочных, 60 Но отвечает за них не человек, а страна. Но, чтобы я, говоря, Авзонии речь не утратил, Чтобы для звуков родных не онемел мой язык, Сам с собой говорю, из забвенья слова извлекаю, Вновь повторяю и вновь этот зловещий урок. 65 Так я влачу свою жизнь, развлекаю унылую душу, Так отрешаю себя от созерцания бед. В песнях стараюсь найти забвение бедствий, и если Этого труд мой достиг, то и довольно с меня.

323

О жизни среди гетов. Адресат неизвестен. Элегия построена как ответ на обычные вопросы переписки: как живешь, что делаешь? Необычна для позднего Овидия композиция с чередованием частей, посвященных двум темам: «варвары (1—24) — поэзия (25—40) — варвары (41—54) — поэзия (55—68)» — в первых двух частях обе темы резко контрастируют, в последних трагически сливаются.

324

Марсы — ср. «Скорбные элегии», V, 3, 22 о «марсолюбивых гетах».

325

Пляски под песни мои… — пантомимы, по-видимому, на темы «Героид» — ср. «Скорбные элегии», II, 519 и прим.

326

кафарейские волны — см. прим. к «Скорбным элегиям», I, 1, 79—86.

327

…просторных штанин… — штаны не входили в обычную одежду греков и римлян (хитон и гиматий, туника и тога) и считались одеждой восточных и северных варваров; ср. «Скорбные элегии», IV, 6, 47 и др.

328

Развитие темы, намеченной в «Скорбных элегиях», III, 14 и параллельно разработанной в «Письмах с Понта», IV, 13.

8. [329]

Я не настолько пал и поверженный, чтоб оказаться Ниже тебя, ибо нет ниже тебя ничего. Из-за чего на меня ты злобствуешь, подлый, глумишься Гнусно над тем, что и сам мог бы, как я, испытать? 5 И не смягчили тебя ни крушенье мое, ни страданья, Хоть обо мне и зверь хищный заплакать бы мог? Или тебя не страшит ни спесь, ни зависть Фортуны, Что на своем колесе вечно подвижном стоит? Мщенье Рамнусии [330] всех, кто его заслужил, настигает — 10 Что ж ты, коленом на грудь, жизнь попираешь мою? Некто смеялся при мне над крушеньями — тут же и канул, Я же сказал: «Никогда не были волны умней!» Тот, кто привык беднякам в пропитанье отказывать жалком, Часто впоследствии сам на подаянья живет. 15 Бродит богиня судьбы, то туда, то сюда поспешая, На ногу легкой нельзя долго на месте стоять. Часто она весела, а часто лицо ее кисло, И постоянна она в непостоянстве одном. Цвел в свое время и я, но цветок оказался непрочен, 20 То лишь соломы сухой краткая вспышка была. Но, чтоб не всей душой ты испытывал зверскую радость, Знай, что смягчить божество я не утратил надежд, Ибо провинность моя не дошла до границ злодеянья И навлекла на меня только позор — не вражду, 25 Ибо в простершемся вширь от востока до запада мире Тот, кто властвует им, всех милосердьем затмил. Пусть у него ничего не достичь, уповая на силу, — Мягкое сердце его скромным внимает мольбам. Он по примеру богов, к которым впредь приобщится, 30 Даст отпущенье вины, даст и о большем просить. Если ты за год сочтешь погожие дни и ненастья, То убедишься, что дней солнечных больше в году. Так погоди моему веселиться чрезмерно крушенью, Лучше подумай, что я тоже воспрянуть могу, 35 Лучше подумай, что ты, когда принцепса взоры смягчатся, Будешь с досадой встречать в Граде веселый мой взор Или что встречу тебя я за худшее сосланным дело, — Это вторая моя, следом за главной, мольба. [331]

329

К недругу, с предостережением. Маленькое стихотворение с отчетливой двухчастной композицией: об изменчивости судьбы (1—18), о своей беде и надежде (19—38).

330

Рамнусия — Немезида (по посвященному ей храму в аттическом Рамнунте).

331

главная мольба — вернуться из ссылки самому, вторая — увидеть в ссылке недруга.

9. [332]

Если бы ты допустил, чтобы имя твое я поставил, Как бы стояло оно часто в стихах у меня! Помня, как ты мне помог, лишь тебя бы я пел и страницы К книжкам моим без тебя не прибавлял ни одной. 5 Чем я обязан тебе, узнал бы скоро весь Город, Если утраченный мной Город читает меня. Как ты кроток и добр, и наш, и будущий знал бы Век, если нашим стихам древними стать суждено, Не перестал бы хвалить тебя ученый читатель: 10 Тем, что поэта хранил, ты заслужил бы почет. Первый от Цезаря дар — что еще живу и дышу я; После великих богов [333] вся благодарность — тебе. Бог подарил мне жизнь, а ты мне жизнь сберегаешь; Лишь попеченьем твоим дар не напрасен его. 15 В дни, когда многих вокруг или наша беда распугала, Или они предпочли сделать испуганный вид, Все с вершины холма на тонувшую лодку глядели, Вплавь я спасался — но мне не протянули руки. Полуживого лишь ты из бурливого вызволил Стикса: 20 Если б не ты, не пришлось мне бы теперь вспоминать. Пусть дружелюбны к тебе всегда будут боги и Цезарь; Большей мольбы за тебя я не могу вознести. Если бы ты разрешил, то труд мой в книжках искусных В ярком бы свете явил все, что ты сделал для нас. 25 Да и сейчас, хоть велено ей помалкивать, Муза Еле сдержалась моя, чтобы тебя не назвать. Пес, потерянный след увидев трепетной лани, Радостно лает и рвет с силой тугой поводок, Резвый норовистый конь, до того как решетку откроют, 30 Бьет копытом по ней, бьется в нее головой — Так же и Музе моей невтерпеж имена твои громко Произнести, хоть ее строгий указ и связал. Но, чтоб тебе не вредить, благодарности долг возвращая, Буду я — страх позабудь! — воле послушен твоей. 35 Вот если б счел ты, что мною забыт, я ослушаться мог бы, А благодарным всегда быть не препятствуешь ты. Так что пока животворный свет (о, скорей бы угас он!) Вижу я, буду служить каждым дыханьем тебе.

332

К осторожному другу, с благодарностью. Адресат, по-видимому, иной, чем в «Скорбных элегиях», IV, 4, но тема та же; характерно, что теперь Овидий уже почти уверен, что его читают в Риме и что быть названным в его стихах ни для кого не опасно. Две части стихотворения (1—22 и 23—38) начинаются каждая этой темой «запретного имени», а кончаются темой благодарности; в первой части для иллюстрации привлечены воспоминания, во второй — сравнения.

333

великие боги — Юпитер и Август.

10. [334]

Трижды на Истре был лед с тех пор, как живу я у Понта, Трижды была тверда моря Евксинского гладь — Мне же всё кажется: я в разлуке с любимой отчизной Столько же лет [335] , сколько брань с греками Троя вела. 5 Словно на месте стоит, так неспешно движется время, Будто свершает свой путь шагом замедленным год. Солнцеворот мне уже не сулит убавления ночи, Мне уже длинного дня не сокращает зима — Видно, в ущерб мне сама природа вещей изменилась: 10 Все удлиняет она в меру несчастий моих. Времени ход для людей одинаков ли ныне, как прежде, Только ли к жизни моей стало жестоким оно Здесь, где у моря живу, что прозвано лживо Евксинским [336] , Скифским прибрежьем пленен, истинно мрачной землей? 15 Дикие тут племена — не счесть их! — войной угрожают, Мнят позорным они жить не одним грабежом. Небезопасно вне стен, да и холм защищен ненадежно Низкой непрочной стеной и крутизною своей. Ты и не ждал, а враги налетают хищною стаей, 20 Мы не успеем взглянуть — мчатся с добычею прочь. Часто в стенах крепостных, хоть ворота всегда на запоре, Стрелы, сулящие смерть, мы подбираем с дорог. Редко решается кто обрабатывать землю; несчастный Пашет одною рукой, держит оружье другой. 25 В шлеме играет пастух на скрепленной смолою цевнице, Не перед волком дрожат овцы — боятся войны. Нас укрепленья едва защищают, и даже внутри их, Смешаны с греками, нас скопища диких страшат. Ибо живут среди нас, безо всякого с нами различья, 30 Варвары: ими домов большая часть занята. Пусть в них опасности нет, но они отвратительны с виду В шкурах звериных своих, с космами длинных волос. Даже и те, кто себя от греков считает рожденным, Платье отцов позабыв, носят, как персы, штаны [337] . 35 Между собою они говорят на здешнем наречье, Я же движеньями рук мысль выражаю для них. Сам я за варвара здесь: понять меня люди не могут, Речи латинской слова глупого гета смешат. Верно, дурное при мне обо мне говорить не боятся, 40 Может быть, смеют меня ссылкой моей попрекать. Если качну головой, соглашаясь иль не соглашаясь, [338] Мненье мое все равно против меня обратят. Суд здесь неправый, прибавь, — он жестоким вершится оружьем, И на судилищах меч тут же расправу чинит. 45 Что же, Лахесида [339] , мне, с моей суровой судьбою, Жестокосердая, ты нить не могла оборвать? Я лицезренья лишен друзей и милой отчизны, Сетую горько, что здесь, в скифской земле, заточен. Тяжких две кары терплю. По заслугам лишился я Града, 50 В эту, быть может, страну не по заслугам попал. Что я, безумец, сказал? Я казни смертной достоин, Ежели мной оскорблен Цезарь божественный сам!

334

Еще о жизни среди гетов. Написано весной 12 г. Перекликается со «Скорбными элегиями», V, 7, но развивает лишь одну из контрастирующих там тем.

335

столько же лет — т. е. десять лет.

336

…прозвано лживо Евксинским… — см. прим. к «Скорбным элегиям», III, 13, 28.

337

штаны — см. прим. к «Скорбным элегиям», V, 7, 49.

338

Текст сомнителен; по-видимому, речь о том, что даже жесты согласия понимаются варварами как несогласие и наоборот.

339

Лахесида — одна из трех Парок, прядущая жизненную нить.

11. [340]

Сетует горько письмо на то, что кто-то, с тобою Ссорясь, посмел сказать: «Помни — изгнанник твой муж». Горько и мне, но не то, что судьба моя — повод к злословью; Я-то окреп и привык стойко злосчастье терпеть, 5 А что тебя, пусть и нехотя, я стыдиться заставил, Что за несчастного ты, верно, краснела не раз. Сердце скрепи и терпи! Ведь было еще тяжелее В дни, когда Цезаря гнев отнял меня у тебя. Но ошибается тот, кто и счел, и сказал, что я изгнан: 10 Легче постигла меня кара, хоть я виноват. Самая худшая казнь — что ему я нанес оскорбленье. Лучше бы прежде того смертный мой час наступил! Мой расшатался корабль, но ко дну не пошел, не разбился: Пусть и не в пристани он — держится все ж на воде. 15 Не был я жизни лишен, ни богатства, ни прав гражданина, Хоть за пороки мои все потерять заслужил. Зная, однако, что чужд мой проступок умысла злого, Цезарь одно мне велел: отчий покинуть очаг. Как и к другим, которых число и счесть невозможно, 20 Высшая власть божества кроткой явилась ко мне. Сам наказанье мое он зовет не изгнаньем, а ссылкой: Если таков судья, дело надежно мое. Значит, недаром тебя непрестанно, сколько есть силы, Славят, Цезарь, мои — плохи ли, нет ли — стихи. 25 Молят не зря, чтобы в небо тебя не пускали подольше Боги, позволив быть богом далеко от них. Молит о том же народ; но как в море сбегают потоки, Так же стремится к нему и мелководный ручей. Ты же, который меня опорочил словом «изгнанник», 30 Участь мою отягчать именем ложным не смей!

340

К жене, о своем наказании. Наиболее подробная разработка темы различия между суровым «изгнанием» и милостивой «ссылкой»: этому посвящена серединная часть послания (9—22), обрамленная обращением к жене (1—8) и обращением к Августу (23—30).