Рабле сумел оценить эту огромную силу, зреющую в недрах крестьянских масс. Он увидел в хлеборобе не жалкого раба, в котором обезображена природа человека, а гиганта, истинного властелина земли, Самсона, закованного в кандалы. И не жалость, не филантропическое сострадание, а благородный гнев за судьбу этого труженика полей клокотал в груди великого писателя. Превратности судьбы поставили крестьянина в положение бедняка, но природа щедро одарила его, он много страдал, но его испытания чудеснее всех подвигов Одиссея. Так рассуждал Рабле.

Громадное значение в общественной жизни Франции тех лет имела церковь. В феодальной системе Франции она представляла собой особое хозяйственно-политическое учреждение. Она была крупнейшим владельцем земель и других материальных ценностей. Она имела ряд привилегий в отличие от светских феодалов, привилегий, которые обеспечили ей постепенное накопление огромных богатств и политического могущества.

Третья часть французских земель принадлежала церкви, пятнадцать архиепископств, восемьсот аббатств, бесчисленное множество приоратов собирали доходы церкви. Ее имущество оценивалось к концу XVI века в семь миллиардов франков. Собрав в своих руках огромные богатства, все время пополняя их, церковь превратилась в гигантский нарост на теле государства, в огромную раковую опухоль, которая разрасталась все более и более, проникала во все поры хозяйственной и политической жизни страны. Она конкурировала с королем и сеньерами в деле эксплуатации трудящихся, и те должны были отдать ей пальму первенства в умении обогащаться. Обман, стяжательство, разврат духовенства вошли в пословицу. Епископ Жан де Монлюк был вынужден осудить своих собратьев, сказав о них так: «Сановники церкви своею жадностью, невежеством, распутною жизнью сделались предметом ненависти и презрения со стороны народа».

Рабле ополчался на многочисленные монашеские братии, которыми кишела тогда Франция, прежде всего за то, что они вели паразитический образ жизни и не участвовали в созидании материальных благ общества. «Монах не пашет землю в отличие от крестьянина, не охраняет отечество в отличие от воина, не лечит больных в отличие от врача». «Монахи только терзают слух окрестных жителей дилиньбомканьем своих колоколов», — писал он.

Народ в массе своей был глубоко религиозен. Он верил искренне и горячо. Но до его сознания доходила мысль, что жизнь церковников, несущих ему слово божие, разительно отличается от ими же проповедуемого идеала. И вот появились люди, знающие латынь, ученые и благочестивые, которые стали говорить, что католическая церковь отклонилась от истинного пути и действует по наущению сатаны. Сначала опасливый шепот разносил слухи о новых проповедниках, потом все громче и громче стали раздаваться протестантские речи, и уже никакие пытки и казни не могли их заглушить.

Протестантское движение вскоре приобрело своих вождей: Лютера в Германии, Кальвина в Швейцарии. Оно приобрело даже свои территории и стало огромной политической силой.

Протестантская церковь создавалась как учреждение формирующегося буржуазного государства, она противопоставляла себя католической церкви прежде всего как государственному учреждению феодальной системы. Теория протестантской церкви несла в себе черты новой буржуазной идеологии и, естественно, была враждебна (в известном, ограниченном смысле) идеологии феодализма. В этом ее исторически прогрессивное значение для ряда стран (Англии, Голландии, Шотландии). «Кальвинизм создал республику в Голландии и сильные республиканские партии в Англии и особенно в Шотландии», — писал Энгельс [4] .

Так же как в свое время католическая церковь приспосабливала «царство божие» к социальной системе феодализма, так поднимающаяся буржуазия XVI столетия, готовясь или уже совершая революции в земном, реальном, общественном устройстве, совершала те же революции в химерическом, но для сознания средневекового человека не менее реальном царстве господа бога.

«Церковный строй Кальвина был насквозь демократичным и республиканским; а где уже и царство божие республиканизировано, могли ли там земные царства оставаться верноподданными королей, епископов и феодалов?» — писал Энгельс [5] .

Не следует забывать, конечно, что церковный строй Кальвина был «демократическим» и «республиканским» в буржуазном смысле, что протестанты заменяли одну форму богословия другой, а сущность религии оставалась той же.

Католицизм культивировал самую ожесточенную религиозную нетерпимость. История запечатлела немалое количество актов фантастических зверств католической церкви, расправлявшейся с инаковерующими. Однако и протестантская церковь была не намного умереннее в борьбе со своими идейными противниками. В 1553 году в Женеве был сожжен на костре выдающийся ученый эпохи Возрождения Мигель Сервет, сожжен по настоянию Кальвина, одного из вождей протестантской церкви.

Рабле одинаково ненавидел и католиков, и протестантов, «женевских кальвинистов». Кальвин в свою очередь писал о Рабле в 1550 году: «Каждому известно, что Агриппа, Вильнев, Доле и им подобные всегда в своей гордыне третировали евангелие. Другие, как Рабле, Деперье и многие другие, которых я здесь не называю, первоначально склонявшиеся к признанию евангелия, впали в подобное же ослепление».

Действительно, первоначально Рабле с некоторой симпатией относился к ранним реформаторам, видя в их выступлении против господствующей церкви протест слабых против сильных, угнетенных против угнетателей. Однако потом, когда вышла в свет книга Кальвина «Наставление в христианской вере» (1536), когда протестантская церковь восторжествовала в Женеве и стала столь же яростно преследовать свободную мысль, как и церковь католическая, Рабле с негодованием отвернулся от реформаторов.

Рабле возмущается «кучкой святош и лжепророков, наводнивших мир своими правилами». Он высказывает самые дорогие передовым людям его века идеи терпимости. Герой его книги Пантагрюэль перед битвой с великаном Вурдалаком говорит о том, что человек не должен воевать за бога и принуждать кого-либо к вере. «Ты воспретил нам, — говорит Пантагрюэль, обращаясь к богу, — применять в сем случае какое-либо оружие и какие бы то ни было средства обороны, понеже ты всемогущ, … ты сам себя защищаешь».

Как далеко было до исполнения этого завета Рабле, выраженного в самой, казалось бы, примирительной но отношению к церкви форме, можно судить по тому, что два века спустя Вольтер вынужден был те же идеи отстаивать в деле Каласа, де ля Барра и других жертв инквизиции.