— Или он был для нее «тот самый из соседней деревни», — предположила Эмми, откидываясь на спинку стула. — Тот, кого мать не разрешала ей любить.

— Или она действительно приехала с мужем, с Альдо, как значится в бумагах, — но тот исчез, умер, бежал… а Данте просто оказался рядом.

— Слишком рядом, — тихо добавила Эмми.

На некоторое время в комнате повисло молчание. Клерк оставил их наедине с найденными бумагами. Тени на полу сместились. Сквозь открытое окно донесся звон церковного колокола.

— Ты же понимаешь, — начал Лукас, немного неуверенно, — что, скорее всего, Данте… он и есть твой прадед?

Эмми не сразу ответила. Она провела пальцем по столу, будто проверяя, есть ли на нем пыль.

— Я понимаю. Думаю, я понимала это еще в Нью-Йорке. Просто... — она пожала плечами, — странно вдруг осознать, что вся твоя семейная история написана не теми именами. Что правду прятали. Может, чтобы защитить. А может, чтобы просто не было неудобных вопросов.

— Твоя семья никогда не бывала в Италии?

— Нет. Даже дедушка. Никто не хотел возвращаться. Будто Италия — это не прошлое, а опасность. Но я выросла с итальянской кухней, с песнями на диалекте, с книгами, которые бабушка читала мне по памяти. Языком, который, казалось, у нас у всех был в крови, хоть никто его не учил. Это как… родина, которую ты никогда не видела, но узнаешь, когда ступаешь по камню на площади.

Лукас смотрел на нее внимательно, чуть прищурившись от солнечного блика.

— Знаешь, — пробормотал он, — мои тоже были из Италии. Давным-давно.

Она удивленно подняла брови:

— Ты ведь говорил, что твои корни — ирландские?

— Говорил, — он усмехнулся и быстро сменил тему: — Хочешь сегодня отправиться в коммуну? Там должны быть старые записи о фермах и переселенцах. Может, и Карезе там всплывут.

Эмми не стала настаивать. Но внутри нее, точно пыльца на ветру, осело ощущение: Лукас не просто писатель. И не просто спутник в этом путешествии.

Он что-то знал. Или, по крайней мере, что-то искал, о чем не говорил.

Они вышли на улицу. Утро снова превратилось в горячий день. В Сицилии, казалось, не было полутонов: только яркий свет и густая тень, только вкус соли и сладкий апельсин. Эмми завязала волосы платком, подставив лицо открытым солнцу, и села в машину рядом с Лукасом. Их путь лежал на юг — в сторону Агридженто, в сторону Каникатти.

— Ты точно хочешь ехать? — спросил он, поворачивая ключ зажигания.

— А ты хочешь, чтобы я сказала «?давай подождем»? — усмехнулась Эмми.

Лукас посмотрел на нее с тем выражением, которое появлялось у него редко — смесь восхищения и осторожности, как будто она была артефактом, найденным в земле: хрупким, но ценным.

Дорога уходила серой лентой между оливковыми рощами и высохшими полями. Машина старая, арендованная, потряхивала на поворотах, и окна были опущены, чтобы впустить воздух — тяжелый, пыльный, пахнущий травами, камнями и чем-то неуловимо сладким.

— В Каникатти не так много осталось, — сказал Лукас. — Судя по записям, их дом стоял на окраине — рядом с фермой. Сейчас, возможно, только фундамент.

— Даже если там только камни, — ответила Эмми, — я хочу пройтись по этой земле. Хочу почувствовать, как ступала по ней его мать. Или сестра. Или он сам.

— Твой прадед, — тихо добавил Лукас, глядя на дорогу.

Она ничего не сказала в ответ. Этот вопрос все еще жил в ней как сомнение, как заноза под кожей. Да, Альдо Россо был мужем Анжелы. Но Данте... он оставался в тени каждой строчки, каждого взгляда, каждого недомолвленного письма.

Когда они въехали в Каникатти, солнце стояло уже высоко. Город оказался теплым и негромким. Узкие улицы, выбеленные дома, вывешенное белье, запах кофе и свежих булочек из соседней пекарни. Они остановились у табачной лавки, чтобы спросить дорогу, и пожилой мужчина в синей рубашке, не поднимаясь с пластикового стула, долго объяснял, как доехать до старой фермы Карезе.

— La famiglia Carrese... si, si, — говорил он, широко размахивая рукой. — Mio nonno li conosceva! Grandi lavoratori. Se n’erano andati tanti anni fa...

— Что он сказал? — спросила Эмми, пока Лукас садился за руль. Она слышала лишь отдельные слова, да и те довольно неразборчиво.

— Что его дед знал семью Карезе. И что они были большими тружениками. Уехали много лет назад. Кажется, он даже вспомнил Лауру по имени.

Эмми прикрыла глаза. Странное ощущение — быть в месте, где когда-то жили твои родные, которых ты никогда не знала. Как будто касаешься затылком невидимой стены.