А между тем благородные и нравственные лошади при всех своих достоинствах не ведают письменности, их язык, как и понятия и образ жизни, примитивны, на их лошадиных собраниях обсуждаются только вопросы, связанные с питанием и размножением; они не знают ни любви, ни страсти, заключают браки лишь для продолжения рода и выбирают подругу жизни, руководствуясь не чувствами, а по масти. И если у нас и возникает на миг впечатление, будто Свифт всерьез любуется этим унылым вегетарианским раем, то лишь потому, что, наблюдая следствия извращения разума в цивилизованном обществе, он готов подчас в пылу полемического задора предпочесть даже этот бесцветный, но бесхитростный добродетельный мир. Однако мгновение спустя вступает в действие отрезвляющая ирония Свифта, и он преподносит нам диковинное зрелище: кобыла, которая ловко вдевает нитку в иголку...

Для понимания позиции Свифта чрезвычайно важно обращать внимание на текст, соседствующий с данной фразой или мыслью. Если речь идет о том, что гуигнгнм не в состоянии поверить в существование иных стран и разумных существ, способных передвигаться по морю в больших полых посудинах, а вслед за этим сообщается, что само слово гуигнгнм означает - совершенство природы, то этим уже вполне выражено истинное отношение автора к гуигнгнмам. Легко считать себя совершенством, когда ничего другого не видел и не знаешь. Ведь и лилипуты были тоже чрезвычайно высокого о себе мнения, да и сам Гулливер аттестовал сначала свою родину не иначе как "гордость и зависть вселенной".

Впрочем, как только речь заходит о повадках еху, от иронии Свифта не остается и следа. Гадливость, омерзение и презрение - вот единственные эмоции, которые они вызывают у Гулливера. Их повадки, похотливость, нечистоплотность, их злоба и мстительность приводят рассказчика в неистовство и ярость. И главное, - эти существа не поддаются никакому воспитанию, им ничего нельзя внушить, они неисправимы. Именно изображение еху служило чаще всего поводом для обвинений Свифта в человеконенавистничестве. Что ж, таких суровых истин, быть может, и в самом деле никто из сатириков не высказывал в лицо людям. Но Свифт не только клеймит, выжигает, испепеляет гневом, он и смеется. А там, где есть смех, там не утрачена еще надежда на исцеление. И читатель смеется вместе с автором, когда узнает, что от поцелуя и запаха своей супруги Гулливер грохнулся в обморок, потому что после любезного ему запаха конюшни это было для него непереносимо. Гулливер просто спятил, а все потому, что слишком уж поначалу обольщался в отношении людей. Свифт никогда этим не грешил и считал, что лечить пациента следует самыми сильными средствами. Он хотел вызвать шок и добился этого, изображая еху.

Книга Свифта - очень пристрастная и, конечно же, односторонняя картина человечества. Но дать исчерпывающую картину бытия людей не дано ни одному произведению литературы, ни одному ее жанру. Ни воспевающим их подвиги гимнам и одам, ни оплакивающим их горести элегиям, ни трагедиям, ни даже, казалось бы, объемлющему все стороны жизни эпосу. И только вся мировая литература в целом создает образ человечества в его поражениях и победах, падении и величии, в его неостановимом и мощном движении. Без бичующей сатиры Свифта эта картина тоже была бы односторонней и неполной.

А. Ингер

«Путешествия в некоторые отдаленные страны света Лемюэля Гулливера, сначала хирурга, а потом капитана нескольких кораблей»

Издатель к читателю

Автор этих путешествий мистер Лемюэль Гулливер — мой старинный и близкий друг; он приходится мне также сродни по материнской линии. Около трех лет тому назад мистер Гулливер, которому надоело стечение любопытных к нему в Редриф, купил небольшой клочок земли с удобным домом близ Ньюарка в Ноттингемшире, на своей родине, где и проживает сейчас в уединении, но уважаемый своими соседями.

Хотя мистер Гулливер родился в Ноттингемшире, где жил его отец, однако я слышал от него, что предки его были выходцами из Оксфордского графства. Чтобы удостовериться в этом, я осмотрел кладбище в Банбери в этом графстве и нашел в нем несколько могил и памятников Гулливеров.

Перед отъездом из Редрифа мистер Гулливер дал мне на сохранение нижеследующую рукопись, предоставив распорядиться ею по своему усмотрению. Я три раза внимательно прочел ее. Слог оказался очень гладким и простым; я нашел в нем только один недостаток: автор, следуя обычной манере путешественников, слишком уж обстоятелен. Все произведение, несомненно, дышит правдой, да и как могло быть иначе, если сам автор известен был такой правдивостью, что среди его соседей в Редрифе сложилась даже поговорка, когда случалось утверждать что-нибудь: это так же верно, как если бы это сказал мистер Гулливер.

По совету нескольких уважаемых лиц, которым я, с согласия автора, давал на просмотр эту рукопись, я решаюсь опубликовать ее, в надежде, что, по крайней мере, в продолжение некоторого времени, она будет служить для наших молодых дворян более занимательным развлечением, чем обычное бумагомарание политиков и партийных писак.

Эта книга вышла бы, по крайней мере, в два раза объемистее, если б я не взял на себя смелость выкинуть бесчисленное множество страниц, посвященных ветрам, приливам и отливам, склонениям магнитной стрелки и показаниям компаса в различных путешествиях, а также подробнейшему описанию на морском жаргоне маневров корабля во время бури. Точно так же я обошелся с долготами и широтами. Боюсь, что мистер Гулливер останется этим несколько недоволен; но я поставил своей целью сделать его сочинение как можно более доступным для широкого читателя. Если же благодаря моему невежеству в морском деле я сделал какие-либо промахи, то ответственность за них падает всецело на меня; впрочем, если найдется путешественник, который пожелал бы ознакомиться с сочинением во всем его объеме, как оно вышло из-под пера автора, то я охотно удовлетворю его любопытство.

Дальнейшие подробности, касающиеся автора, читатель найдет на первых страницах этой книги.

Ричард Симпсон

Письмо капитана Гулливера

к своему родственнику Ричарду Симпсону

Вы не откажетесь, надеюсь, признать публично, когда бы вам это ни предложили, что своими настойчивыми и частыми просьбами вы убедили меня опубликовать очень небрежный и неточный рассказ о моих путешествиях, посоветовав нанять нескольких молодых людей из которого-нибудь университета для приведения моей рукописи в порядок и исправления слога, как поступил, по моему совету, мой родственник Демпиер[3] со своей книгой Путешествие вокруг света. Но я не помню, чтобы предоставил вам право соглашаться на какие-либо пропуски и тем менее на какие-либо вставки. Поэтому, что касается последних, то настоящим заявлением я отказываюсь от них совершенно; особенно от вставки, касающейся блаженной и славной памяти ее величества покойной королевы Анны[4], хотя я уважал и ценил ее больше, чем всякого другого представителя человеческой породы. Ведь вы, или тот, кто это сделал, должны были принять во внимание, что мне несвойственно, да и было неприлично, хвалить какое-либо животное нашей породы перед моим хозяином гуигнгнмом[5]. Кроме того, самый факт совершенно неверен: насколько мне известно (в царствование ее величества я жил некоторое время в Англии), она управляла при посредстве первого министра, даже двух последовательно: сначала первым министром был лорд Годольфин[6], а затем лорд Оксфорд. Таким образом, вы заставили меня говорить то, чего не было. Точно так же в рассказе об Академии Прожектеров и в некоторых частях моей речи к моему хозяину гуигнгнму вы либо опустили некоторые существенные обстоятельства, либо смягчили и изменили их таким образом, что я с трудом узнаю собственное произведение. Когда же я намекнул вам об этом в одном из своих прежних писем, то вам угодно было ответить, что вы боялись нанести оскорбление; что власть имущие весьма зорко следят за прессой[7] и готовы не только истолковать по-своему все, что кажется им намеком (так, помнится, выразились вы), но даже подвергнуть за это наказанию. Но позвольте, каким образом то, что я говорил столько лет тому назад на расстоянии пяти тысяч миль отсюда, в другом государстве, можно отнести к кому-либо из еху, управляющих теперь, как говорят, нашим стадом[8]; особенно в то время, когда я совсем не думал и не опасался, что мне выпадет несчастье жить под их властью? Разве не достаточно у меня оснований сокрушаться при виде того, как эти самые еху разъезжают на гуигнгнмах, как если бы они были разумными существами, а гуигнгнмы — бессмысленными тварями? И в самом деле, главною причиной моего удаления сюда было желание избежать столь чудовищного и омерзительного зрелища.