Когда пробьет восемь склянок

Романом «Когда пробьет восемь склянок» (1966 г.) автор продолжает любимый им цикл криминальных произведений об опасной работе агента тайной правительственной службы, который в одиночку и самыми рискованными методами ведет борьбу с бандой преступников.

«Писмейкер» — кольт. Существует уже целое столетие, и в его внешнем виде за это время не произошло никаких изменений. Если купить такой кольт в наши дни, то он ничуть не будет отличаться от того, который носил Уайетт Эрп [1] , когда был шерифом Додж-Сити. Этот револьвер является старейшим в мире и, без сомнения, самым известным и эффективным. Это, вероятно, лучшее ручное огнестрельное оружие, когда-либо созданное. Разумеется, если в тебя выстрелят из какого-нибудь другого, конкурирующего с кольтом оружия, например из «люгера» или маузера, то мало тоже не покажется, но летящая с большой скоростью пуля небольшого калибра в стальной оболочке просто пройдет навылет, тратя большую часть энергии уже после этого, оставляя после себя небольшое аккуратное отверстие, в то время как большая свинцовая пуля Кольта без стальной оболочки при ударе разрушается, разрывая и дробя кости, мышцы и ткани, тратя на это всю свою энергию.

Короче говоря, если пуля из «писмейкера», скажем, попадет в колено или вообще в ногу, то человек не сможет ни убежать, ни укрыться, чтобы свернуть самокрутку, закурить, а потом элегантно выстрелить в своего противника. Если пуля из кольта попадает человеку в ногу, то тот сразу теряет сознание и падает на землю. В случае, если пуля попала в бедро, и человеку повезло — ему удалось преодолеть шок и залечить рану, — он все равно будет ходить на деревяшке, потому что хирургу не останется ничего другого, как ампутировать ногу.

Поэтому я стоял совершенно неподвижно и даже старался не дышать, ибо именно такой кольт и был сейчас направлен точно на мое правое бедро.

Еще деталь: чтобы обращаться с полуавтоматическим спусковым механизмом «писмейкера», нужны сила и полное спокойствие, так как, находясь в неуверенной руке, он может функционировать очень неточно. Правда, в данном случае надеяться на это было бессмысленно. Рука, державшая кольт легко и уверенно, была самой спокойной рукой, с какой мне когда-либо приходилось встречаться, неподвижной в самом прямом значении этого слова. Я видел эту руку совершенно отчетливо, хотя свет в радиорубке был скудным. Световой кружок от изогнутой настольной лампы оказался таким слабым, что светил только в одном направлении, благодаря чему рука словно обрезалась у локтя и была видна только ее нижняя часть с револьвером. Оружие не дрожало, и тем самым создавалось впечатление, будто револьвер покоится в мраморной руке какой-то статуи. За пределами светового кружка угадывались контуры человека, прислонившегося к переборке. Голова его была немного наклонена, а из-под козырька фуражки на меня неподвижно уставились застывшие глаза. Мой взгляд снова упал на его руку. Кольт, как и прежде, был направлен на меня. Подсознательно я напряг правую ногу, чтобы подготовиться к предстоящему удару — столь же разумное действие, как если бы я прикрылся газетой. В это мгновение мне страстно хотелось, чтобы полковник Сэм Кольт в свое время изобрел не этот револьвер, а что-нибудь другое, что-нибудь действительно полезное — скажем, французские булавки.

Очень медленно и спокойно я поднял обе руки ладонями вперед — поднял до уровня плеч. Поднимал я их настолько осторожно, что даже очень нервный человек не смог бы подумать, что я замышляю что-то дикое… ну, скажем, собираюсь перейти в наступление. Но, возможно, вся моя осторожность была ни к чему, так как человек, державший кольт, казалось, вообще не имел нервов, и поэтому у меня даже такой мысли не возникло — переходить в наступление. Солнце давно зашло, лишь последние отблески освещали западный горизонт, так что я, стоя в дверях каюты, представлял собой четкий силуэт. Возможно, левая рука человека, который сидел сейчас за столом, покоилась на настольной лампе, и он каждую минуту мог ее повернуть, чтобы на мгновение ослепить меня. К тому же у него оружие! Мне платили за риск, но мне никогда не платили за то, чтобы я разыгрывал из себя тупоголового идиота, склонного к суициду. Поэтому я поднял руки еще выше и попытался придать себе мирный и безобидный вид.

Человек с револьвером ничего не сказал и не предпринял. Он вел себя совершенно спокойно. Я увидел, как мерцают его белые зубы. Блестящие глаза продолжали смотреть на меня не мигая. Улыбка, слегка наклоненная голова, небрежная поза свидетельствовали о том, что в этой крошечной каюте каждый дюйм таил в себе страшную опасность. В неподвижности и спокойствии этого человека, в его хладнокровной игре в кошки-мышки, было что-то страшное, что-то ужасающе неестественное. Смерть, казалось, только и ждала, чтобы материализоваться в этой небольшой комнате. Несмотря на то, что из моих бабушек-дедушек двое по происхождению шотландцы, я отнюдь не обладаю парапсихологическими данными, так сказать, вторым «я». Все мои чувства вполне реалистичны, но здесь я буквально чуял запах смерти в воздухе.

— Мне кажется, мы оба совершаем ошибку, — начал я. — Во всяком случае, вы. Вполне возможно, что мы оба играем за оду команду. — Так как в глотке у меня совсем пересохло, а язык тоже был не способен придать ясности речи, слова сходили с губ с большим трудом. Тем не менее мне они казались именно такими, какими я и хотел их произнести — тихими, монотонными и успокаивающими. Ведь не исключено, что револьвер лежал в руке у психически больного. А таких людей нельзя сердить, им нужно поддерживать хорошее настроение — все равно каким способом, лишь бы остаться в живых. Я кивнул, указывая на табурет, который стоял у стола. — У меня сегодня был тяжелый день. Вы не будете возражать, если я присяду и мы поговорим? Обещаю, что руки я опускать не буду.

Ответная реакция была равна нулю. Глаза человека вспыхивали светлым и презрительным блеском. Я почувствовал, как мои руки сжимаются в кулаки, и поспешно их разжал, но не мог ничего поделать со злостью, которая начала во мне закипать.

Тем не менее я улыбнулся и понадеялся, что улыбка моя была приветливой и успокаивающей, а сам направился к табурету. Все это время я, улыбаясь, неотрывно смотрел на него, и от этой судорожной улыбки у меня даже начали болеть мышцы лица. Руки я поднял еще выше, чем раньше, — кольт может уложить буйвола с шестидесяти метров, а что он сделает со мной с такого расстояния, знает лишь Господь Бог. Я пытался не думать об этом. Но получалось плохо. У меня только две ноги, и обе мне крайне необходимы — крутилось в голове.

Я добрался до табурета, не потеряв ни одной, уселся, продолжая держать руки над головой, и задышал поспокойнее. Направляясь к табурету, я подсознательно придержал дыхание, что было естественным, поскольку я уже видел себя то умирающим от потери крови, то хромающим на костылях. — Воображение мое разыгралось не на шутку.

Кольт остался неподвижным. Дуло не поворачивалось за мной, пока я пересекал рубку. Оно было все еще направлено туда, где я находился десять секунд тому назад. И поэтому я быстро двинулся к этой руке с револьвером, но это не было прыжком сломя голову. Я был уже почти уверен, что мне не стоит спешить.