Унтерменш

Леонхард Шефферлинг, верный Третьему Рейху до последней капли крови, привык делить людей по цвету глаз и форме черепа. По приказу — стрелять в затылок. Алесе даже собственное имя приходится скрывать, чтобы остаться в живых. Она – унтерменшен, брошенная в жерло поработившей полмира чумы. Возможно ли чувство между полными противоположностями? Вопреки ненависти, убеждениям, но прежде всего — себе...

Весеннее солнце проглядывало сквозь дыры в свинцовых облаках. Оказавшись наконец на Хорнштайнштрассе я остановился и во все легкие вдохнул свежий мартовский воздух.

Никогда не думал, что не только люди или вещи могут иметь свой неповторимый запах, но даже страны, города, улицы. Вроде идешь, улица как улица. Одна из сотен. А попади туда вновь после долгого отсутствия — и с закрытыми глазами поймешь: оказался на той самой.

Впрочем, за трое суток вокзалы, пропускные пункты, проверки документов, дым, шум и суета вымотали настолько, что было не до сантиментов. Я поспешил к дому.

— Чем м-могу, герр офицер?.. — растекся было мажордом, но вдруг отпрянул, словно увидел призрака.

— Подберите челюсть, Вилли, и займитесь вещами, — отстранил его я. Похлопывая перчатками, прошелся по холлу. Возле зеркала оправился, стряхнул с погон мошкару.

Свежесваренный «человеческий» кофе — поистине примета мирной жизни. Аромат поймал ноздри на крючок и утянул в сторону столовой. Оттуда доносилось брюзжание отца —моргенмуффель [2] все же диагноз пожизненный — вперемешку с сетованиями о несварении и вреде читать за завтраком. Сновала кухарка в переднике.

Почувствовав что-то вроде неловкости, ребяческого волнения, я отрезал путь к отступлению и шагнул в слепящее пространство столовой:

— Приятного аппетита. Смотрю, в вестибюле акварелей прибавилось. Вазы, павлиньи перья у лестницы. Прелесть!.. Что на завтрак?

В ответ были лишь взгляды. Немой паралич разбил даже прислугу.

Отец застыл, впившись в столешницу. Он ничуть не изменился. Также набок зачесана волнистая, прикрывающая лысину прядь, острый накрахмаленный воротничок впивается в раздраженную бритьем шею, кончик носа бел от сползших очков. Только сейчас голова его тряслась, будто вот-вот сорвется и покатится капустным кочаном по шахматной плитке. Но о пол звякнула вилка, следом — сдавленный крик и глухой стук.

Я обернулся. Сухая женщина с острым носом мерила ладонями стену. Другую руку то протягивала ко мне, то прикрывала ею рот. Подойдя, она тронула мою щеку, улыбнулась сквозь слезы... Если бы не эта улыбка, вряд ли бы признал в лице, обтянутом бледной кожей, свою мать. Исчезнувшие килограмм пятнадцать взамен накинули с десяток лет.

Без малого полчаса ушло на то, чтобы мать перестала хотя бы плакать и поднялась с колен. Я устал повторять, что тут, живой, не призрак, не сон.

Когда пена первых эмоций спала, все засуетились.

— Завтрак. Эльза! Еще один прибор! – ожила мать, утирая слезы. – Милый, что же ты стоишь?.. Садись. Иисус, Мария!.. А где Алис? Эльза! Она что, еще не спустилась?

— Алис? — повторил я.

— Магда!.. — оборвал отец. Вена на виске пульсировала. — Ты его задушишь. Право, приди в себя. А ты, Леонхард... Ты мог предупредить, написать, черт бы тебя побрал! — голос отца срывался. — Так... Отдохни сначала. Да. Остальное не к спеху.

Я не мог не согласиться. С ног валился и не терпелось скорее смыть дорожную пыль.

Пообещав, непременно выслушать все новости, но позже – как и позавтракать — поднялся к себе. Огляделся мельком, повесил китель на стул, добрался до кровати...

Следующее воспоминание относилось уже к утру нового дня.

...Гудели утробные голоса. Какие-то темные сгустки, перекошенные лица проступали сквозь черное «всюду». Они давили, изматывали, и только когда слышал свое имя, становилось легче, и вязкие щупальца втягивались обратно...