Я всё молчала, не в силах вымолвить и слова.

Вебер затушил окурок и сложил руки на груди, продолжая дожидаться от меня какого-то отклика. А я вдруг совсем потеряла дар речи, глядя в его каре-зелёные глаза. Обомлела, не в силах даже пошевелиться. Дура. Всё испортила. Вебер приподнял бровь, наблюдая за мной с некоторым удивлением. Он усмехнулся и, подняв руку, пощёлкал в воздухе пальцами.

– Эй, Машка? Что с тобой? Чего, говорю, там важное у тебя? В любви, что ли, собралась признаваться? Чего молчишь-то?

Видимо, я так сильно изменилась в лице, что Вебер сразу всё понял. Его лицо вытянулось, и он исступленно замер на месте, ошеломленно меня разглядывая.

– Маш, ты что, серьезно, что ли?..

– Представь себе, – прошептала я.

– Маша…

– Послушай, Саш, – не давая Веберу начать, ответила я. – Я… не хочу становиться для тебя обузой. Я не хочу, чтобы ты думал, что я тебе собираюсь жизнь усложнить и так далее… Я просто не хочу, чтобы между нами была какая-то недосказанность. Тем более… такая серьёзная. Я посчитала, что это будет нечестно по отношению к тебе, если… я не скажу тебе, что… что я уже много лет люблю тебя. Вот.

Я выдохнула. С облегчением и тоской. Мне вроде бы как стало полегче – с одной стороны, а с другой, мне, если честно, хотелось навзрыд разрыдаться.

Вебер молча смотрел на меня. Его каре-зелёные глаза искрились каким-то пониманием, что ли. Не знаю. Знаю, что взгляд потеплел. Словно бы печаль, которая его давненько мучила, как-то отступила. Впрочем, под натиском таких чистосердечных признаний всё что угодно на задний план отступит.

– Маша, Маша…

Вебер подошёл ко мне. Он обхватил ладонями моё лицо и посмотрел на меня так, как никогда раньше не смотрел: строго, но с той теплой, внимательной нежностью, которую я и не надеялась, что мне когда-нибудь кто-нибудь адресует. Тем более Вебер… Разве… он что-то чувствует ко мне более сильное, чем нечто братское, дружеское?.. Я поверить в это не могла.

– Моя Маша… Моя дорогая Маша, вот уже пять лет моей жизни я делаю всё, что в моих силах, чтобы лишний раз не думать о тебе. Не прикоснуться, не сделать неосторожного шага, попытки, которые приведут меня к тому, что я упаду в эту… пропасть, а потом оттуда не вернусь. У меня никогда такого не было. Ни с кем. Никогда и не будет, я уверен. Я люблю тебя так, как никого никогда бы не смог полюбить. И твоё признание для меня – это самое большое счастье в моей жалкой жизни, как и ты сама, птенец.

Я обомлела. Слёзы счастья полились из моих глаз, улыбка расцвела на губах.

– Ты любишь меня… Я и не надеялась на это… Никогда не надеялась…

Вебер прижал меня к себе. Как близки мы были… От него пахло табаком, ночным ветром, костром. Меня вдруг всю словно бы пережало. Близость с Вебером всегда действовала на меня так, словно бы я ныряла куда-то глубоко, на дно… На дно самого горячего озера на свете.

Сдерживая дурацкую улыбку, я нервно втянула в себя воздух и опустила лицо. Теперь я видела лишь его кожаную броню, перетянутую на груди крепким ремнем.

Вебер коснулся шершавыми пальцами моего подбородка. Он был по-прежнему в перчатках без пальцев. И вообще, был всё таким же. С чего ему меняться? Таким я его и запомню навсегда: со смуглым лицом – по мне, так невероятно красивым, – легкой улыбкой, самой ободряющей на свете, с взъерошенными тёмно-каштановыми волосами, отросшими и всегда придающими Веберу какой-то героический вид.

Я подняла лицо, глядя на Вебера. В его бесконечно любимые мной каре-зеленые глаза. Он едва заметно улыбнулся, провёл пальцем по моей щеке, наклонился и поцеловал меня. Сокрушительная волна обжигающего счастья закрутила меня, закрутило моё сердце, горящее любовью. Господи, неужели это не сон?..

***

Ночь расплылась глубоким покрывалом, укутала узкие улочки, легла на крыши старинных зданий, впитала в себя запахи всех ныне погашенных костров, а ещё готовящейся еды и пороха.

Комендантский час на нашей улице уже давным-давно отгремел, а в Москве сложно договориться со стражами порядка. Хочешь гулять – гуляй хоть всю ночь, но там, где разрешено, а где не разрешено – извини.

Я глубоко вздохнула, продолжая смотреть сквозь окно на тёмный переулок. Хорошо, что здесь не горели фонари. Я устала от света, тем более от этого неприятно-рыжего, въедливого и раздражающего.

В комнате позади меня тоже во всю силу господствовали сумерки. Я находилась всё там же, в гостиной старой квартиры. Вебера не было, он пошёл выгуливать собак. Я немного нервничала, потому что мне казалось, что он задерживается.

Время уже двенадцать.

Я постучала пальцем по разбитому подоконнику, проследила взглядом за витиеватыми линиями трещин, разросшихся в твёрдом слое белой краски. В этот момент я услышала страшный звук – рёв многочисленных моторов и крики людей. Слетев с подоконника, я вгляделась в окно.