– Нет.

– Сама по себе?

– Ага.

– Значит, это просто переходный возраст.

Мой переходной возраст – еще одно поле для приложения сил Ма, пару раз она проводила со мной беседы на эту тему. Мягкое пожелание: не бояться своих – не всегда адекватных – реакций на то или иное событие, но при этом фиксировать их. А также – не закрываться, идти на контакт, как бы трудно это ни было, и – говорить, говорить. Папито придерживается другой точки зрения, пофигистической: «Переходной возраст, как и война, все спишет».

– Все это враки. Про переходной возраст, – хмуро заявила я Изабо.

– Как скажешь.

Влад снова появился у столика, и Изабо, ткнув пальцем в раскрытое меню, что-то шепнула ему. А потом оба посмотрели на меня.

– Сок?

– Свежевыжатый. – Мне вдруг стало весело. – Грейпфрутовый, будьте любезны.

– Тогда два. – Изабо тоже развеселилась. – Будь любезен, Влад.

– Вы много курите, – сказала я, когда она достала из пачки очередную сигарету.

– Можно подумать, тебе это не нравится.

Вот черт. Изабо видела меня насквозь. Ей хватило одной поездки на Локо, чтобы понять Анечко-деточко. Одна поездка, пара пристальных взглядов и десять выпущенных изо рта колец. Ма потратила на все это гораздо больше времени: всю мою жизнь и часть своей. И – ничего не добилась. Я знаю, как обходить психологические ловушки, которые расставляет Ма. Иногда я взбрыкиваю, но чаще подыгрываю, главное – чтобы Ма была спокойна и не доставала меня. Ее душевное равновесие прежде всего. Я ведь люблю Ма.

Это очень простое чувство.

Такое же простое, как любовь к Папито и Тёме, и презрение к дураку Старостину, и привязанность к Котовщиковой («Шерочка с Машерочкой» – так называет нас Ма, а еще – «попугаи-неразлучники»). Ба вызывает во мне страх, к дяде Вите я равнодушна, и к актеру Роберту Паттинсону тоже. В пику Котовщиковой, которая тащится по нему, как удав по пачке дуста.

Все это просто, очень просто, да.

А Изабо – сложно.

Мне хочется нахамить ей, поставить в тупик; размазать по физиономии ее рассеянную улыбку, которая то и дело вываливается за контуры ярко-красной помады. Мне хочется расплакаться, снова поймать ртом ветер и лететь над землей, ухватившись обеими руками за куртку Изабо.

Крепко-крепко.

Долго-долго.

А еще я ненавижу ее. За то, что мое собственное душевное равновесие опрокинуто. Одним своим существованием Изабо сводит на нет попытки множества людей утвердиться в этом мире. Никто не станет смотреть на вас, если рядом Изабо. Никто не станет разговаривать с вами, разве что – по крайней необходимости; никто не станет смеяться. Можно, конечно, разинуть рот и протрубить «ах-ха-ха!» так, чтобы тебя услышали где-нибудь в городе Тосно.

Но беззвучный смех Изабо будет слышен не только в городе Тосно, но и в городе Токио. И на всех спутниках Юпитера, не говоря уже о Луне.

Черные прямые волосы, черные глаза, красные губы, белое лицо. В жизни не видела такого красивого человека.

– Нам давно пора познакомиться поближе, – сказала Изабо.

– Зачем?

– На правах родственников.

– Я и так всё про вас знаю.

– Неужели? – Тонкие брови Изабо слегка приподнялись. – И что же ты знаешь?

– Вы – шлюха.

Выпалив это, я втянула голову в плечи, ожидая немедленных последствий. Вот сейчас – сейчас! – она плеснет мне в рожу грейпфрутовым соком. Или кофе. Или коньяком (не пропадать же добру). Она может метнуть в меня пепельницей и, скорее всего, попадёт – но это не имеет никакого значения. Я сделала то, чего мне так хотелось последние полчаса: с особым цинизмом надерзила своей инопланетной тетке.

Теперь впору расплакаться. Мне, но лучше – ей.

Ничего такого не произошло. Лицо Изабо так и осталось безмятежным, а черные глаза – непроницаемыми.

– И это всё? – ровным голосом спросила она.

– Еще вы спите с дядей Витей за деньги. И… из-за вас Лора выбросилась из окна.

Ну, давай же, Изабо! Стакан, пепельница, расплакаться. Давай! Выпусти из темноты Бугимена, от которого не заслонишься ночником с обезьянками. И сигаретным дымом тоже. Давай!