— Что ты, милая, зачем! Ну правда, ты так занята, интеллектуалка…

— Ах, если бы! У меня слишком много свободного времени, и я всегда рада испечь для тебя что-нибудь… К тому же ты только что выложила мне такие сплетни про Маргарет Келхелланд!

Бетти уже улыбается, относит кекс на кухню и крепко, словно в последний раз, обнимает меня. Я выхожу за дверь, машу ей на прощанье. Вот-вот опоздаю на паром. Джаго, конечно, будет ждать, но не вечно же. В ноябре темнеет быстро.

Взглянув на часы, я пускаюсь бежать. Уже смеркается, небо над Кэррик-Роудс [10] темное. Торопливо спускаясь к морю, я размышляю над словами бабушки Спарго о даре Спарго. Бабушка Спарго проницательна не хуже моей мамы, она умна и видит то, что остается скрытым от других, но все дело лишь в женской наблюдательности и умении слушать — действительно дар, однако никак не связанный с эволюцией и прочим.

Честно говоря, разговоры о “даре” меня слегка злят, хотя я никогда не показываю Бетти своего раздражения. Идея о “даре” отправляется к прочей сомнительной чепухе на тему “Кельтский Корнуолл”: одержимость каменными кругами, колодцы плодородия, а также Мен-ан-Тол [11] , а еще девицы в дредлоках с ярмарки в Труро, из Сент-Агнес, с их кружевными викканскими [12] зодиаками и картами таро — все это просто смешно.

Это просто другая форма религии — только, может быть, более безвкусная. Пошлый способ отрицать смерть. А смерть, как мне довелось узнать, отрицать невозможно. Смерть невыносима, но вынести ее придется.

Я успеваю. Джаго и его паром еще тут. Жизнерадостный Джаго Мойл, мореход. Его маленький паром подпрыгивает у причала, словно самим волнам не терпится пуститься в путь.

— Эй, на берегу! — говорит Джаго, изображая Пирата — как всегда, когда ему хочется подразнить меня.

Я улыбаюсь ему, однако стараюсь, чтобы улыбка вышла не слишком широкой. Бетти Спарго кое-что учуяла, и она не так уж ошибается. У Джаго темные-темные волосы, белые-белые зубы и красивое лицо урожденного корнуолльца. Я не так уж невосприимчива к его шарму.

— Вы чуть не опоздали, так нельзя.

Он подает мне руку, помогает подняться на борт. Мне нравится, как он это делает, нравится, что ладонь у него крепкая и шершавая, что улыбка широченная, а ко всему еще и прилагается почти непристойная история о хулиганской семейке, которая промышляет ловлей угрей и сибаса в Ковереке [13] последние семьдесят биллионов лет. Джаго Мойл настоящий корнуоллец. В тридцать пять все еще холост. У него слабость к молодым туристкам, которые собираются летом на пляже в Портскато [14] , и ко мне тоже слабость. Иногда я всерьез спрашиваю себя…

Но я прогоняю эту мысль. Мне тридцать восемь, я разведена, детей нет — сейчас нет, — у меня пара питомцев, любимая, хоть и не особо прибыльная работа, и все. Мне не нужен мужчина, даже если я хочу мужчину. Так ведь?

— Как там девица Келхелланд? Очередную яхту покупает?

— Вот бы вам за ней приударить. Вдруг она склонна к неподходящим мужчинам средних лет.

Джаго улыбается. Я смеюсь. И думаю: как легко мы каждый день соскальзываем в это удобное взаимное подтрунивание. Мойлы и Бреи, как и Спарго, знают друг друга уже многие поколения. Корнуолльцы, работавшие на оловянных рудниках, связаны друг с другом так же, как — на свой манер — связаны друг с другом корнуолльцы, владевшие оловянными рудниками.

Джаго уходит в рубку, и мы отползаем от Сент-Мавеса. Я, как всегда, сажусь на носу и сую в уши наушники. Достаю телефон, чтобы выбрать музыку. Колеблюсь между двумя вариантами. Один — минималистичный и элегантно простой, с повторяющейся структурой, под такое хорошо думается. Rose Engine “Спиро” [15] или отрывок из Филипа Гласса [16] .

Другой вариант — навороченный языческий нео-фолк, к нему-то я и склоняюсь. “Хейлунг” [17] — Kriks-galdr. Слушая двенадцатиминутную композицию, составленную из завораживающих, повторяющихся распевов и размашистого языческого йодля, я погружаюсь в состояние, как нельзя лучше подходящее для того, чтобы прикинуть, как работать с клиентами завтра, а еще ее как раз хватает на дорогу до суетливого Фалмута, который по сравнению с Сент-Мавесом кажется Лондоном.

— До встречи, Джаго.

— В следующий раз нужно выпить по пинте в “Виктори”! Нет, по две пинты!

Я улыбаюсь, машу на прощанье и направляюсь по центральной улице Фалмута — мимо стремных пабов, обглоданных ветром магазинов и относительно процветающих ресторанов, мимо новенького Морского музея на набережной, и вот наконец дверь моей спартанской, современной, с отделкой из дерева и стекла квартиры, где имеется та самая комната, в которой я принимаю клиентов, и великолепное видовое окно, выходящее на фалмутскую бухту.

Дом.

Я отпираю дверь и вхожу, испытывая чувство благодарности, потому что нежно люблю свой прохладный, пустой, приносящий успокоение дом. Я подарила себе это место после того, как мы с Кайлом в конце концов прекратили взаимный обмен ужасными обвинениями и пришли к мысли, что нам, как и многим другим семейным парам, потерявшим ребенка, следует развестись. Я вернула себе девичью фамилию — снова стала Брей, — и мы продали наш идеальный, отмеченный печатью трагедии, красивый домик в Сент-Мавесе богатым лондонцам. Продали дорого.