Все молчали, пока он не закончил. Сидевший за столбом худощавый мужчина средних лет выпрямил спину и кулаком стал бить по своим позвонкам. Прыщавый студент с философского водил указательным пальцем по экрану смартфона. Рослый студент-магистр наблюдал за тем, как стирали предложения с доски. Его тонкие губы раскрылись, и он беззвучно читал исчезающие слова.

– С июня я читаю Платона. И конечно же, отдельно еще учу грамматику, – сказал учитель, облокотившись торсом о чистую доску. Свободной левой рукой он поправил оправу. – Когда-то люди существовали в тишине и их общение ограничивалось идентичными по смыслу звуками наподобие «у-у» или «о-о». Однако после того, как придумали первые слова, постепенно языки стали приобретать форму. И когда эта форма достигает совершенства, язык обретает крайне комплексные и точные правила. Именно по этой причине древние языки так сложно изучать.

Он начертил на доске дугу. Наклон подъема слева – острый, а спуск справа – пологий и длинный. Показав указательным пальцем на вершину этой дуги, он продолжил:

– Достигнув пика, язык начинает медленно рисовать эту пологую дугу, принимая более упрощенный для использования вид. С определенной стороны, это упадок, разложение, но с другой – это можно назвать и прогрессом. Европейские языки нашего времени – это результат этого долгого процесса, они менее строгие, менее точные, менее сложные. Читая Платона, можно прочувствовать красоту древнего языка, достигшего этого пика тысячелетия назад.

Перед тем как продолжить, он замолчал. Мужчина среднего возраста за столбом прикрыл рот кулаком и кратко откашлялся. Потом он откашливался чуть подольше, и тогда студент с прыщами на лбу искоса на него взглянул.

– То есть тот греческий, который использовал Платон, сродни совсем поспевшему твердому плоду, что вот-вот упадет. После эпохи Платона древнегреческий начинает переживать стремительный упадок, а вместе с ним и греческие государства. Поэтому с определенной точки зрения Платон стоял на пороге заката не только языка, но и всего, что его тогда окружало.

Она пыталась слушать все, что он говорит, но у нее не выходило полностью сконцентрироваться. Одно предложение – словно нарезанная на кусочки длинная рыба – со своими суффиксами и окончаниями – словно оставшаяся целой у этих кусков чешуя – застряло у нее в ухе: «В тишине… «У-у», «о-о…» Идентичные по смыслу звуки… Первые слова…»

До того как она потеряла дар речи, речь, что она использовала для письма, она иногда хотела, чтобы некоторые слова были похожи на такие звуки: на стоны или тихие вопли. Звуки без дыхания, рев. Убаюкивающая ребенка гудящая мелодия. Порывистое хихиканье. Звук смыкающихся и снова раскрывающихся губ.

Вглядываясь в форму используемых ею слов, иногда она раскрывала губы и читала их. Вслед за мыслями вслух читая эти тонкие формы, словно тельца, прибитые булавками, она замечала, насколько чуждо ощущался ее собственный голос. Тогда она останавливалась, сглатывая слюну. Словно на ее рану давили, чтобы остановить кровь, или, наоборот, со всей силы выжимали кровь и внутрь вены просачивался микроб – и она пыталась это предотвратить.

Если вы сейчас читаете это письмо (то есть его не вернули мне), значит, ваша семья все еще живет на втором этаже той больницы.

Построенное в восемнадцатом веке каменное здание типографии сейчас, наверное, обволокло мягким плющом. В расщелинах лестницы, ведущей во внутренний двор, зацвели и отцвели фиалки. И одуванчики завяли, от них остались только круглые споры, с виду похожие на еле светящихся светлячков. Муравьи, похожие на толсто вычерченные знаки препинания, линейками поднимаются и спускаются по краешкам ступенек.

Каждый раз, когда вижу это, я вспоминаю о вашей матери-бенгалке, которая носила разноцветное сари, – она все так же красива? А ваш отец-немец, что своими холодными серыми глазами всматривался в мои, – он все так же работает офтальмологом? Ваша дочь уже, наверное, совсем взрослая? И вы сейчас, скорее всего, собираетесь ненадолго свозить ее к бабушке и дедушке, да? Вы все так же проживаете в той комнате на северной стороне и иногда выходите с коляской прогуляться вдоль реки? А потом вы садитесь на вашу любимую скамейку перед мостом и достаете пленку, что постоянно носите в кармане, чтобы, приложив к глазам, посмотреть на солнце, да?

Когда я впервые присел к вам на той скамье перед мостом, вы резко достали из карманов джинсов две негативные кинопленки. Подняв худые смуглые руки, вы прикрыли этими пленками свои глаза и подняли лицо к солнцу.

В моей груди все трепетало, ведь я впервые видел вас в таком облике.

На первом приеме у вашего отца я побывал в начале июня того года, это было во второй половине дня. Во внутреннем дворике больницы, что весь расцвел прекрасной сиренью, сидели вы – на длинном металлическом стуле. Туго собранные в хвост черные волосы развевались на ветру, пока вы смотрели на солнце сквозь кинопленку. Сидевший с вами рядом медбрат с неприветливым выражением лица жестом попросил одну из пленок. Что-то было смешное в том, что, пока два взрослых человека сидели вместе, один из них с закрытыми глазами поочередно прикладывал пленку к глазам, чтобы взглянуть на солнце.