Ярослав Жаворонков создал яркое полифоничное полотно, в котором город и деревня, детство и смерть, грязь и свет — все дышит, гниет и все равно продолжает жить.
Сильная, страшная, очень сложно сделанная книга. И не оторваться я открыла ее на минуту и обнаружила себя под утро дочитывающей последнюю страницу. Как подпрыгнула, так и не приземлялась.
Увлекательный и напряженный роман-головоломка: читателю предстоит распутывать плетение сюжетных линий, раскиданных по десятилетиям. Это книга о русской хтони, о свете, способном ее развеять, о справедливости и о том, что любое горе если не поправимо, то, во всяком случае, не бессмысленно.
«Тонкий дом» представляется переосмыслением русского нуара, где найден баланс между жутким и комичным, а натурализм встречается с мистикой. Оригинальная композиция сначала может показаться безумным хаосом, но под конец складывается в изящный пазл.
Дизайн обложки Марии Касаткиной
Содержит нецензурную брань
Ярослав Жаворонков
Тонкий дом
Автор с прискорбием напоминает о том, что все возможно.
this is evolution
the monkey the man then the gun
какая эмиграция малая ты видела новости ищи костюм жирафа будем пытаться пролезть на ноев ковчег
Сава гнал так, будто был бессмертным. Ветер с рыком залетал в открытые окна раздолбанного «москвича». Лара — на переднем пассажирском, а сзади — Костян, хозяин тачки, которого Сава упросил: «Дай хоть последний раз, до станции доехать. В городе мне где водить-то». Ехали втроем, и в открытые окна залетала новая жизнь.
Невтягивающиеся ремни висели смешными рудиментами. Болтались ненужными отростками. Лара с Савой ехали навстречу великому будущему, которое, конечно, ждало их в городе — не могло не ждать.
«Как же я рада. Вырваться. Из этой дыры», — хотела сказать Лара. Но она в принципе говорила немного, да и ветер, да и момент не хотелось портить.
Ехали налегке. Ехали-убегали, пока никто не заметил, — бабки встают рано, садятся на старческий скамеечный стрем и зрят подслеповатыми, в бельмах глазами.
Раннее летнее утро полыхало на востоке пунцовым.
— Че-то не верится, что завтра всё, — бросил Костян, смешной нескладный парниша в комбинезоне, даже не глядя на них. Грустил.
— Да и мне. Не верится. — Лара по очереди посмотрела то на одного, то на второго.
Накануне вечером сидели втроем на опушке недалеко от деревни — между черным лесом и разноцветной свалкой. Жгли костер — Сава с Костяном натащили небольших поваленных берез.
— Ты же поможешь? — спросил Сава. — Твой «москвич» бы…
— Не вопрос. Просто… Ну, все это…
Сава с Ларой молча закивали.
— Да, — сказал Сава через полминуты. Тоже было грустно — и страшно.
Лара не ответила. Смотрела в костер.
Бежать хотели давно. Но терпели. Непонятно было, как и куда. Ясно, что в город — кто решается уехать, уезжают туда. Но куда там? Шароебиться по помойкам? Тыкаться в незнакомые двери, ныкаться по переулкам? А здесь — дом, семья, работа. И то, и другое, и третье на ладан дышат, но все же.
Это Ларе стало проще — она похоронила мать. Во всех отношениях стало проще, когда после церкви размером с погреб и со священником с вечной чекушкой в кармане потащили на кладбище дешевый гроб, опустили его в землю и засыпали.
На кладбище Лара открыла банку пиваса. Медленно, смакуя. Тс-с-с-чпок. Под оханья чекушечника и непонятно почему по ее матери горюющих — отхлебнула. Хотела полить на могилу, но как-то ладно уж. Сава увел ее под локоть.
Это ей стало проще, а у Савы-то отец никуда не делся. Делся бы куда — хуже бы не стало, они не ладили. И пчелы ему осточертели. Но бросить все вот так — уже слишком.
Лебедянский — тогда, конечно, еще не Лебедянский, а просто Сережа — расстелил клетчатый, в катышках плед, неловко кособочась, разложил инвентарь: четыре средней спелости яблока, бутылка грузинского, штопор, два стакана.