Пролог
Я помню его руки.
Не те, что сжимают сейчас руль чужого автомобиля в моих кошмарах. А другие — те, что три года назад дрожали, когда он впервые взял на руки нашу дочь. Грубые, сильные пальцы горца, привыкшие сжимать руль и подписывать контракты, тогда бережно, словно величайшую драгоценность, придерживали крошечный комочек в розовой пеленке.
— Смотри, Сумая, — сказал он осипшим голосом, и я увидела слезы в его глазах. — Смотри, какая она... наша.
Аниса. Наше солнце. Наша кровь.
Он сам перерезал пуповину. Стоял рядом с акушеркой, бледный, но решительный, и когда сделал этот разрез — выдохнул так, будто совершил подвиг. А потом наклонился ко мне, поцеловал в мокрый лоб и прошептал:
— Ты подарила мне вечность, Сумая. Я никогда этого не забуду.
Я верила. Я была готова поклясться чем угодно — этой землей, этим небом, этими горами за окном, — что он никогда не предаст. Что такие мужчины не предают. Что моя материнская интуиция, мое женское чутье не могли ошибаться.
Я ошибалась.
Я вспоминаю тот день, когда рухнул мой мир. Тот день, когда я увидела его с другой. Вернее, сначала я увидела детей — мальчика и девочку, которые выбежали ему навстречу и повисли на шее. А потом из машины вышла она — высокая, ухоженная, с победной улыбкой. И он улыбнулся им всем. Моей улыбкой. Той самой, что была только для меня и Анисы.
Я стояла за углом его офиса с трехмесячной дочкой на руках и смотрела, как мой муж, отец моего ребенка, сажает чужих детей в свою машину. Как он смеется. Как целует ту женщину в щеку.
В тот момент пуповина, которую он перерезал при рождении дочери, перерезала меня саму. Надвое. Навсегда.
— Ты променял нас, — сказала я ему вечером, глядя в эти глаза, которые еще вчера казались мне родными. — Ты променял свою кровь на чужих детей.
Он молчал. Он не оправдывался. Он просто смотрел на меня с какой-то странной, непонятной мне тогда болью и молчал.
— Если ты сейчас не скажешь ни слова, — прошептала я, чувствуя, как внутри все обрывается, — между нами все кончено. Я уеду. Я заберу дочь. И ты никогда ее не увидишь.
Он молчал.
И я уехала.
Три года я растила Анису в Москве. Три года я убеждала себя, что ненавижу его. Три года я вычеркивала его имя из всех анкет, из всех разговоров, из своей души.
Но каждую ночь мне снились его руки. Те самые, что перерезали пуповину. Те самые, что держали меня в объятиях. Те самые, что так и не остановили меня тогда, у двери.
А сегодня он нашел меня. Прилетел в Москву. Сел напротив в дорогом отеле и сказал:
— Я хочу видеть свою дочь.
И я посмотрела на его руку. На безымянном пальце правой руки блестело гладкое обручальное кольцо. Не то, которое я сняла с него три года назад. Новое.
Внутри меня закричало все. Но я улыбнулась той холодной улыбкой, которой научилась за эти три года, и ответила:
— Ты навсегда останешься тем, кто с легкостью променял ее на чужих детей.
Он хотел что-то сказать. Я не дала.
Я встала и ушла.
Но сейчас, сидя в темноте детской и слушая дыхание спящей дочери, я смотрю на свою руку. Там, под тонкой цепочкой с кулоном в виде гор, висит его кольцо. То самое, старое, которое я сняла с него три года назад. Которое он тогда бросил мне в лицо со словами: «Делай что хочешь». Которое я ношу на шее все эти годы, сама не зная зачем.
Зачем я его храню?
Может, потому что где-то в самой глубине души, под слоями обиды и боли, теплится дурацкая, ничем не объяснимая надежда?
Или потому что пуповину можно перерезать однажды, но кровь — она навсегда.
Глава 1
Я просыпаюсь всегда одинаково — от толчка маленькой пятки в ребра.
Аниса спит, раскинув руки и ноги звездочкой, оккупировав две трети нашей двуспальной кровати. Ее темные кудряшки разметались по подушке, пухлые губы приоткрыты, длинные ресницы отбрасывают тени на щеки. Во сне она похожа на ангела. На моего ангела.
Я осторожно высвобождаюсь из-под ее ноги, натягиваю халат и бреду на кухню варить кофе. За окном — серое московское утро. Октябрь встретил город мелким противным дождем и ветром, который гоняет по двору обрывки листвы. Я смотрю на эту слякоть и в сотый раз ловлю себя на мысли, что так и не привыкла к здешней погоде. За три года — не привыкла.
В Грозном утро пахло иначе. Там даже осенью было солнце, а горы на горизонте встречали рассвет первыми лучами. Здесь — только бесконечные серые высотки и вечно мокрый асфальт.