Гомэ страдал, слушая эти речи, но скрывал свое неудовольствие под любезною улыбкою, — нужно было ухаживать за Канивэ, чьи рецепты доходили иногда и до Ионвиля; поэтому он не взял на себя защиту Бовари, не позволил себе даже ни одного замечания, поступился принципами и пожертвовал своим достоинством более насущному интересу — коммерции.

Достопамятным событием в жизни местечка была эта ампутация ноги, произведенная доктором Канивэ! Все обыватели в тот день поднялись спозаранку; большая улица, запруженная народом, приняла какой-то зловещий вид, словно ждали смертной казни. У мелочного торговца толковали о болезни Ипполита. Лавки не торговали, а госпожа Тюваш, жена мэра, не отходила от окна, ожидая с нетерпением приезда оператора.

Он приехал в собственном кабриолете, которым сам правил. Оттого что правая рессора осела под тяжестью его тела, экипаж несколько накренялся на ходу. Рядом с ним на сиденье стоял большой ящик, покрытый красным сафьяном, с тремя ярко блестевшими медными застежками.

Влетев как вихрь в ворота «Золотого Льва», он громко крикнул, приказывая отпрячь лошадь; потом сам пошел на конюшню посмотреть, ест ли она овес; приезжая к больному, он всегда прежде всего занимался своей кобылой и своим экипажем. По этому поводу даже говорили: «Ах, Канивэ — чудак!» И еще больше уважали его за эту непоколебимую самоуверенность. Скорее вымерла бы вся вселенная до последнего человека, чем доктор изменил бы малейшей из своих привычек.

Явился Гомэ.

— Я на вас рассчитываю, — сказал доктор. — Все готово? Итак, в поход!

Но аптекарь, краснея, заявил, что он слишком впечатлителен и, пожалуй, не вынесет присутствия при операции.

— Когда присутствуешь в качестве простого зрителя, — говорил он, — то воображение, знаете ли, особенно разыгрывается! К тому же у меня нервная система так…

— Ба! — прервал Канивэ. — Вы мне кажетесь скорее склонным к апоплексии. Впрочем, меня это не удивляет; вы, аптекари, проводите всю жизнь по уши сидя в вашей стряпне, и в итоге это должно влиять на ваш темперамент. Взгляните-ка на меня: встаю ежедневно в четыре часа, бреюсь холодной водой (и никогда не зябну), не ношу фуфайки, не знаю насморка, машина работает исправно! Ем то и се — что под руку попадется, — живу как философ, по воле случая. Вот почему я не так изнежен, как вы, и мне совершенно безразлично, резать ли живого христианина или первую попавшуюся дичь. После этого говорить о привычке!.. Привычка!..

Не обращая внимания на Ипполита, которого прошибал пот под одеялом, собеседники разговорились; аптекарь сравнивал хладнокровие хирурга с хладнокровием полководца; это сравнение льстило Канивэ: он распространялся без конца о требованиях своего искусства. Для него оно было святыней, слишком часто попираемой его собратьями по ремеслу. Наконец он обратился к больному, осмотрел бинты, принесенные Гомэ, те самые, что появились уже перед первой операцией, и попросил, чтобы кто-нибудь подержал больному ногу. Послали за Лестибудуа, а Канивэ, засучив рукава, прошел в бильярдную. Аптекарь остался с Артемизой и трактирщицей — обе были белее своих фартуков и поминутно прикладывали ухо к двери.

Бовари между тем не смел выйти из дома. Он сидел внизу, в столовой, перед холодным камином, опустив голову на грудь, сложив руки, с остановившимся взглядом. «Какая неудача! — думал он. — Какое несчастье!» А между тем ведь он принял все мыслимые меры предосторожности! Тут вмешался рок. Тем не менее если Ипполит умрет, он будет его убийцей. И какие доводы мог бы он представить в свое оправдание, как ему отвечать на расспросы пациентов? Быть может, однако, он допустил в самом деле какую-нибудь ошибку? Старался припомнить и не находил. Но ведь ошибались и самые знаменитые хирурги. Только этому, разумеется, никто не поверит! Напротив, на смех подымут, лаять станут! Пойдут пересуды до Форжа, до Невшателя, до Руана — повсюду! Как знать, быть может, и коллеги против него выступят. Неизбежна полемика; придется оправдываться в газетах. Ипполит сам может затеять тяжбу. Шарлю представлялось, что он уже опозорен, разорился, погиб. И его фантазия, осаждаемая бесконечными предположениями, колебалась среди них, как кувыркается в волнах пустая бочка, уносимая течением к морю.

Эмма, сидя напротив, смотрела на него; она не разделяла его унижения, она была унижена сама: как могла она вообразить, что этот человек на что-нибудь годен, как будто двадцать раз не убеждалась с полною ясностью в его ничтожестве!

Шарль ходил взад и вперед. Его сапоги скрипели по паркету.

— Сядь же, — сказала она ему, — ты мне надоел.

Он сел.

Как могла она (с ее умом!) ошибиться так еще раз? И что это за роковое безумие — губить свою жизнь беспрерывными жертвами? Она припомнила свои порывы к роскоши, отречения, на которые была обречена ее душа, все унижения своего замужества и семейной жизни, все свои мечты, упавшие в грязь, как подбитые ласточки, — все, чего она желала, к чему стремилась, в чем себе отказывала, все, что могла бы иметь. И ради чего? Ради чего?

Среди мертвой тишины, стоявшей на улицах, воздух прорезал раздирающий крик. Бовари побледнел, готовый лишиться чувств. Она нахмурила брови нервным движением, потом вернулась к своему раздумью. Ради него, ради этого человека, не способного ничего ни понимать, ни чувствовать: вот он сидит спокойно, и ему даже в голову не приходит, что позор его имени ляжет теперь и на нее! И она всячески усиливалась полюбить его; она со слезами раскаивалась, что отдалась другому.

— Но ведь это мог быть valgus? — воскликнул внезапно Бовари, погруженный в свои размышления.

От неожиданного толчка этой фразы, упавшей в круг ее мыслей, словно свинцовая пуля на серебряное блюдо, Эмма вздрогнула, подняв голову и стараясь угадать, что именно он хотел сказать; и оба глядели друг на друга молча, почти с изумлением, — до такой степени в сознании своем они были удалены друг от друга. Шарль обводил ее мутным взглядом, как пьяный, прислушиваясь к последним долетавшим до него воплям истязуемого, который то голосил протяжно-переливчато, не своим голосом, то разражался дикими вскриками: можно было подумать, что где-то режут скотину. Эмма кусала помертвевшие губы и, вертя в пальцах сломанный ею побег полипника, вперяла в Шарля горящие зрачки, похожие на две огненные стрелы, нацеленные и готовые слететь. Все в нем раздражало ее теперь — его лицо, его одежда, его непроизнесенные слова, все его явление, все существо его. Она каялась, как в преступлении, в своей былой добродетели, и что еще оставалось от прежней привычки — рушилось под яростными ударами ее гордости. Она наслаждалась злою иронией торжествующего обмана. Воспоминание о любовнике возвращалось к ней с головокружительным соблазном привлекательности; она отдавала ему свою душу и находила в мысли об этой беззаветной отдаче какой-то еще неиспытанный восторг; муж казался ей бесповоротно отрезанным от ее жизни, безвозвратно от нее ушедшим, столь же немыслимым и несуществующим для нее отныне, как если бы он умирал на ее глазах в последних судорогах.