— Показалась головка, — отчиталась Нина, стряхивая мотком головы каплю пота с носа. — Придётся всё делать самим.

И мы делали — я давила, Нина тянула, Люба обеспокоенно пялилась через плечо, готовясь перехватить ребёнка, а анорексичная дама визжала, отталкивала меня и пыталась лягнуть акушерку. Безопаснее привязывать такие экземпляры. Только законом запрещено.

— У нас девочка, — подняла синюшную малышку Нина и сразу передала Любе, укоризненно поглядывая на верещащую роженицу.

Я же сползла с рёбер девицы и всё внимание перенесла на Любовь, растирающую, очищающую и оценивающую жизнеспособность новорождённой. Любины движения стали интенсивнее, послышались шлепки и замерший родблок огласил тоненький писк.

— Заткните её! — следом взвизгнула недомать, зажмуриваясь и отворачивая к окну голову. — И не надо приносить на кормление! Я хочу написать отказную!

— У неё шок, — со странной интонацией, то ли спрашивая, то ли подсказывая, оторвалась от промежности Нина. — Сейчас отдохнёт, поспит, а там…

— У меня нет никакого шока! — прорычала тощая кукушка, зло оскаливаясь. — Мне не нужен этот ублюдок! Можете отдать её в детский дом или подарить блядующему папаше! Вот он обрадуется.

По стенам прокатился невменяемый хохот, вводя весь присутствующий персонал в ступор. Конечно, от детей изредка отказывались, но не в таком виде. Чаще писали записку, оставляли на своей кровати и тихо сбегали, пряча глаза. Кто посмелей, оформляли отказную через главврача, перед этим проведя беседу с психологом. Были и одумавшиеся, забирающие отказ или возвращающиеся после выписки за ребёнком.

— Зашивайте и переводите в одиночную палату, — махнула практикантке, осваивающей штопку. Не могла заставить себя дотронуться до этой твари, пропитавшей ненавистью воздух. — Любовь Романовна, девочку заберёшь к себе или положим в наш бокс?

— Заберу, — споро укутала в пелёнку малышку Люба и передала медсестре. От меня не укрылась жалость во взгляде подруги, направленная в мою сторону. — Слабенькая она. Подержу в кувёзе.

— Тогда заканчивайте, а я выйду на балкон, — кивнула и покинула стеклянный «аквариум», на ходу сдирая перчатки.

Холодный воздух ледяными иголками впился в тело, проникая под тонкую форму и лишая равновесия. Вцепилась в шершавый край перегородки, сгибаясь над сереющей пропастью и сглатывая усилившееся слюнотечение — предвестник психогенной рвоты.

Смешно, ещё полтора месяца назад я лишь краем уха слышала это определение, сопровождающее нервоз. Ещё смешнее было то, что к себе я не могла отнести это расстройство даже в страшном сне. Ну где я — золотая девочка без материальных, а где психологические сбои?

— Ты как? — на плечи легло одеяло, захваченное Любашей, а в окоченевшие пальцы втиснулась тонкая сигарета, подмигивающая тлеющим концом, вспыхивающим красной точкой от порыва ветра.

— Не могу понять, почему такая несправедливость, — жадно втянула горький дым, закашливаясь с непривычки. — Вот скажи мне, Люба, зачем ей Господь дал ребёнка? И чем провинилась я?

На этой болезненной ноте устремила взгляд в пустоту, проваливаясь в тот день, когда на острые, уродливые осколки развалилась моя «чудесная» жизнь.

Глава 2

Ануш

— Ты же понимаешь, что не можешь его оставить. Девяносто семь процентов, Ануш. Без лечения слепота, от препаратов глухота. Как не крути, а малыш обречён на инвалидность, — на пальцах объясняла мне Любаня то, что как гинеколог я и так знала.

— Но есть же ещё три процента? — с надеждой воззрилась на неё, сдвигая в сторону результаты анализов.

Господи, как же стыдно. Работая в роддоме получить столь гнусную болезнь… и от кого… от собственного мужа, совсем потерявшего берега.

— А где гарантии, что ты попадёшь в эти три процента? Не дури, Ануш. Срок у тебя шесть-семь недель. Сделаешь медикаментозное прерывание, пролечишься и попробуешь ещё раз. Только желательно не со своим Каренчиком. Этого охреневшего козла гони куда подальше.

Стоило подумать о супруге, как обида затопила внутренности, просачиваясь на поверхность жгучими слезами. Конечно, в нашем браке ни о какой любви речи не шло, но я всегда считала, что договорной союз держится на семейных устоях, прописанных предками, и на уважение. И если ты изменяешь жене, то оставляй её в неведении. А какое тут неведение, когда приносишь в супружескую постель венерическую заразу.