Хозяин дома, Авл, указал на главное место за грубым дубовым столом. Начался ужин. Разговор потек легко и непринужденно — обсуждали виды на урожай, цены на кампанское вино и погоду, которая в этом году была особенно безжалостна к пастбищам. Но напряжение, незримо висевшее под закопченными балками атриума, никуда не исчезло. Чуть позже Тития, обменявшись с мужем коротким, почти незаметным взглядом, мягко коснулась плеча сестры. Под благовидным предлогом — проверить, уснули ли непоседливые мальчишки, и распорядиться насчет десерта — она увела Велию на женскую половину дома. Тяжелый шерстяной занавес опустился за ними, отсекая лишние уши. Мужчины остались одни.

Царь отпил неразбавленного вина из глиняного кубка, вытер губы тыльной стороной ладони и начал издалека. Он поинтересовался, как Ларсу, привыкшему к утонченной архитектуре Ватлуны и Тархуны, нравится этот суровый город на семи холмах. Ларс ответил с идеальной дипломатической вежливостью, но не кривя душой: он как солдат высоко оценил свежую каменную кладку стен, жесткий порядок на дорогах, очищенных от разбойников, и выучку местных легионеров, чьи тренировки он наблюдал за воротами.

— Крепкий щит на южных рубежах Этрурии, — подытожил Ларс, глядя царю в глаза.

Царь криво усмехнулся.

— До нас дошли вести с севера, — произнес он, перекатывая кубок в узловатых пальцах. — Говорят, воды Падуса стали красными от крови кельтов. Это великая победа, Ларс Апунас. Твое имя теперь звучит на каждом форуме.

— Тем более жаль, — голос Ларса стал тихим, но резал, как обсидиановый нож, — что ваших копий не было рядом с нами, чтобы разделить эту славу. И этот триумф.

Повисла тяжелая, густая пауза, в которой было слышно лишь потрескивание масла в светильниках. Царь не отвел взгляда. Когда он заговорил, в его словах прозвучала неприкрытая горечь:

— Если бы я отправил свои легионы на север, Ларс, по возвращении я бы нашел городские ворота запертыми. Я сижу здесь, на Капитолии, как на жерле извергающегося вулкана. Мои подданные — латины, сабины, патриции, плебеи — больше не хотят умирать за интересы Двенадцати городов. Они смотрят на север и видят лишь высокомерных господ, требующих крови. Они верят, что их ждет собственное великое будущее. И собственное царство.

Авл, до этого хранивший молчание, дипломатично кашлянул:

— Полагаю, мой царь, каждый уважающий себя народ Ойкумены мечтает о великом будущем и господстве над соседями. Такова природа людей.

Ларс задумчиво кивнул, соглашаясь со словами Авла, и в этот момент его словно ударило молнией. Мысль, вспыхнувшая в сознании, была настолько опасной и грандиозной, что он тут же загнал ее глубоко внутрь, боясь, что она отразится на его лице. Ответ на вопрос, мучивший его долгие месяцы, лежал прямо перед ним, на этой грязной границе этрусского мира. Единая, могучая империя… Ни один из Двенадцати городов никогда не склонит голову перед другим. Они утопят Этрурию в крови, но не признают гегемонию соседей. Но что, если империю скует железом тринадцатый город? Что, если этот дикий, голодный, растущий как на дрожжах Рим станет тем самым мечом, который разрубит узел их вечных распрей?

— Я, пожалуй, задержусь здесь ненадолго, — как бы между прочим бросил Ларс, делая глоток вина. — Хочу лучше узнать этот город.

Царь издал короткий, сухой смешок, в котором звучала обреченность.

— Гости в Риме сколько пожелаешь, полководец. Заодно спланируешь, как будешь осаждать эти самые стены и подавлять восстание римлян, когда оно вспыхнет.

Ларс чуть приподнял брови:

— Все действительно так плохо? Мятежные помыслы зашли так далеко?

— Не сегодня, — покачал головой царь, — и не завтра. Может, даже не через десять лет. Но рано или поздно этот нарыв лопнет. Вопрос лишь в том, кто будет держать скальпель.

«А может, мне того и надо?» — холодно подумал Ларс, глядя на темные остатки вина на дне кубка.

В последующие несколько дней Ларс Апунас методично и целенаправленно изучал Рим. Он бродил по кривым, мощенным туфом улицам, вслушивался в многоязычный говор на рынках, присматривался к тому, как торговцы и ремесленники смотрят на проходящих мимо этрусских аристократов. Он снова и снова возвращался к городским укреплениям, оценивая их уязвимые места, и часами наблюдал за тренировками фаланги на Марсовом поле. Это была грубая, неотесанная сила, но в ней пульсировала первобытная жажда жизни, которой давно лишились пресыщенные столицы севера. Да, Рим определенно заслуживал самого пристального внимания. Но торопиться было нельзя. Любая искра сейчас могла сжечь его собственные замыслы дотла.

Он вернулся в дом Авла, когда солнце уже начало клониться к закату, раскрашивая небо над Тибром в цвет свежей крови. В атриуме его ждал сюрприз. На каменном столе лежал свернутый трубочкой пергамент, перевязанный шелковой нитью и скрепленный тяжелой восковой печатью с гербом верховного лукумона.

Ларс сломал печать и развернул послание. Текст был написан витиеватым, до тошноты вежливым слогом придворных писарей. Это выглядело как щедрое предложение, но между строк отчетливо читался приказ, не терпящий возражений. Письмо начиналось со слов: «Вы так поспешно и незаметно покинули священный форум после своего законного триумфа, Ларс Апунас, что мы были вынуждены послать гонца, дабы сообщить вам радостную весть…»