Я молча передал оптику Вальтеру, который, заглянув в бинокль, сразу же передал Александру. Олег тоже протянул руку, но Александр его проигнорировал, вернув бинокль мне.

— Надо уходить, — просто заметил Александр.

Я был с ним полностью согласен.

— Бегом! — приказал я.

И мы лёгкой трусцой двинулись по широкой дуге, стараясь перебегать от дерева к дереву, стремясь как можно дальше убраться из этого района.

Я включил «Пробуждение инстинктов» и прислушался. На нашем пути не было ничего опасного. Поэтому мы ускорились, стремясь как можно быстрее уйти из опасной зоны.

Пока что, если не считать ночной атаки, наша разведка проистекала более чем спокойно. Вот только я невольно уже начал опасаться таких мыслей.

Да, от Ульриха я знал, что многие бойцы и даже рыцари суеверны. Сам Ульрих также имел парочку непонятных для меня суеверий, над которыми я смеялся. Но здесь, на Скверне, я понял, откуда они возникают. Человек, в стремлении выжить, готов делать всё, что угодно, лишь бы остаться в живых. И если для этого нужно не упоминать, как всё хорошо, то я буду это делать. И пусть надо мной смеётся, кто хочет…

Мы быстро удалялись от опасного места, я поддерживал «Пробуждение инстинктов» в рабочем состоянии, попутно удивляясь, как это у меня сейчас получается. А получалось у меня хорошо, я бы даже сказал — отлично. Кроме предельной ясности, сверхчувствительности и внушительного расстояния действия, улучшилось еще время удержание и трата сил на поддержание техники. И всё это увеличилось значительно, сразу и неожиданно. И если усиленный эффект «инстинктов» ночью можно было посчитать фантазией встревоженного мозга, то сейчас, при свете дня, я убедился что это не иллюзия, это факт. Я стал определенно сильнее.

Вот только мои опасения не оправдались. Нас не преследовали стражи аномалии, нас не окружали стаи шакалов, на нас не пикировали гарпии. Наоборот, вокруг как будто стихали посторонние звуки, которыми так полон любой мир, даже мертвый. И чем ближе мы подходили к «Браво-1», тем сильнее становилось ощущение неправильности происходящего.

Сама планета, Скверна, будто отступила в замешательстве. Не ушла — именно отступила, как зверь, который знает, что здесь уже произошло нечто опасное и большее, чем он сам, обоснованно опасаясь за свою жизнь. Ни крика, ни шороха, ни стрёкота насекомых. Даже ветер стих, словно опасаясь потревожить это место. Лес вокруг был мёртвым не по определению, как сама мертвая планета, а по нынешнему состоянию — застывшим, выжженным (или высушенным) изнутри, даже ржавые листья опали с деревьев, создав плотную подушку на земле, больше похожую не на палую листву, а на пепел, который хлопьями поднимался вверх от наших шагов.

Я даже несколько раз проверил показания коммуникатора, опасаясь, что мы внезапно вошли в опасную, зараженную зону, которая по какой-то причине не была нанесена на карту. Но нет, коммуникатор горел даже не желтым, а чистым зеленым светом, показывая, что воздух вокруг нас полностью чист, ну насколько вообще может быть чистым воздух на Скверне.

Я машинально отмечал детали, заставляя себя думать, как командир, а не как одиночка. Нужно было держать дистанцию между бойцами, контролировать углы обзора, присматривать потенциальные укрытия на случай скоротечного боя.

Это помогало не думать о смерти Юлии, которая неожиданно для самого меня, задела мои чувства. Испытывал ли я жалость или сожаление? Скорее всего нет, он сама виновата. Скорее, это было чувство досады, но развивать я его не стал, оставив на момент возвращения, когда у меня будет больше свободного времени, а голова не будет занята мыслями о том, как просто не сдохнуть.

Олег шёл чуть позади, опустив взгляд. Он не спотыкался, не отставал, не делал ошибок — и именно это было самым тревожным. Человек в депрессии обычно ломается. Олег же будто выключился. Шёл, выполнял команды, видно, что он готов стрелять при необходимости — но он как будто выгорел изнутри. Казалось, осталась только оболочка, движущаяся по инерции.

Вальтер держался собранно. Его движения были точными, экономными, без лишних жестов. Ветеранский режим, в котором чувства отодвигаются на потом — если это «потом» вообще наступит. Он уже принял для себя потери и теперь был готов лишь к одному: не допустить новых. Он замыкал наш небольшой отряд, а ствол его пулемета постоянно находился в движении, следуя за его ищущим взглядом.

Александр шёл чуть впереди меня, выступая впередсмотрящим, время от времени бросая короткие взгляды на коммуникатор — похоже, также, как и я начал сомневаться в безопасности окружающей атмосферы. В его глазах не было чувств — только холодный, профессиональный интерес. Было видно, что это для него работа. Просто сложная и смертельно опасная, работа.

Я ощущал напряжение в груди, но не позволял ему подняться выше. Командир не имеет права на сомнения. От его решений зависит жизнь подчиненных. И в этот момент, словно из глубин памяти, всплыло лицо старого Ульриха — строгое, спокойное, будто вырезанное из базальта.

«Сомнения имеют вкус и запах, — говорил он, сжимая моё горло в захвате, — их чуют враги. И если ты не убьёшь их первым — они убьют тебя. А вместе с тобой — всех, кто тебе доверился.»

Я тогда захлёбывался в пыли тренировочного двора, задыхался, царапался, падал… Мне было тогда, кажется, лет двенадцать, и я уже чувствовал себя матерым молодым Ястребом, готовым покинуть родительское гнездо и улететь… Куда? Конечно же к великим подвигам, которые прославят мое имя и мой клан в веках!