Ее передняя лапа метнулась вперед и вонзилась в мое левое плечо. Я почувствовал, как острый хитиновый рубец рассекает кожу, мышцы и почти достает до кости. Боль опалила огнем, но страшнее боли была паника, затопившая сознание.

Тварь видела меня. Видела мои перемещения. Или чувствовала. Словно для нее не было никакой разницы, где я нахожусь — она отслеживала меня каким-то иным чувством, неизвестным человеку.

Горячая кровь текла по руке, пропитывая рукав рубашки. Я отскочил назад, пытаясь выиграть время, но Тварь преследовала меня, не давая передышки. Ее движения были четкими, выверенными, без суеты и промахов. Она не тратила энергию зря, словно знала, что в конечном счете, измотанный, я сделаю ошибку.

И я почти сделал ее. Пятясь от очередной атаки, я почувствовал спиной решетку клетки. Холодный металл надавил между лопаток, и меня накрыло чувство безысходности. Я был загнан в угол. Загнан, как крыса в тупике подворотни.

Тварь словно почувствовала мое отчаяние. Она замерла в двух шагах от меня, пошевелила жвалами и наклонила голову, уставившись на меня огромными алыми глазами. В этом жесте было что-то человеческое, и потому пугающее. Я уловил смутное ощущение сродни принятому телепатическому сигналу: она не просто хотела меня убить, она хотела меня понять.

В соседней клетке раздался предсмертный крик — один из командиров проиграл свой бой. Этот вопль, полный боли и ужаса, развеял туман в моей голове, встряхнул и вернул к реальности.

Я не мог победить Тварь в честном бою. Но кто сказал, что бой должен быть честным?

Сделав глубокий вдох, я оттолкнулся от решетки и шагнул навстречу Твари. Не отпрыгивая, не уклоняясь — я шел прямо на нее, словно предлагая себя убить. Меч я опустил, демонстрируя, что сдаюсь.

Алые фасеточные глаза вспыхнули ярче, и жвала снова защелкали в рваном ритме. А затем она замерла, словно не могла поверить в то, что видит. Эта пауза длилась всего секунду, но я отчетливо понял: Тварь умела удивляться. Значит, она, действительно, мыслила, рассуждала и оценивала.

В следующий миг ее инстинкты взяли верх над разумом. Тварь атаковала — стремительным, молниеносным движением. Ее передние конечности схватили меня и сжали грудь словно гидравлические тиски.

Боль была невыносимой. Острые шипы на внутренней поверхности ее лап впились в плоть, разрывая мышцы и ломая кости. Я чувствовал, как трещат ребра, как лопается кожа, как внутренние органы смещаются под чудовищным давлением. В глазах потемнело, во рту появился железистый привкус крови — я прикусил язык, чтобы не закричать.

Тварь подняла меня, как ребенок — куклу, и поднесла к глазам. Ее жвала двигались с невероятной скоростью, словно она уже предвкушала трапезу. Я видел эту пасть во всех деталях — ряды острых, как иглы, зубов, черное небо и тонкий, дергающийся язык.

Отвратительный запах разложения и гнили, не похожий ни на какой земной, заполнил мои легкие. По телу пробежала дрожь, но не от боли или страха, а от странного, почти мистического ощущения: я смотрел в лицо иному, чуждому, непостижимому. И оно смотрело на меня.

В момент, когда Тварь разомкнула челюсти шире, готовясь откусить мне голову, я собрал последние силы и вонзил меч ей в пасть, целясь вверх, в то место, где, по моим расчетам, должен был находиться мозг.

Засиявшее чистым золотом лезвие вошло в плоть, как в масло. Сквозь чудовищную боль я почувствовал, как клинок пробивает какую-то преграду, как перерезает связки и сосуды, как пронзает верхнюю часть черепа, выходя через одну из глазниц.

Тварь дернулась всем телом, замерла, а затем издала странный звук — не рев или визг, а какой-то странный, вибрирующий вой, от которого волосы встали дыбом. В этом звуке мне почудилось не только страдание, но и удивление или досада. Как будто в момент смерти она что-то поняла обо мне, о себе, и о вековом противостоянии, что связывало наши виды.

Хватка ее конечностей ослабла, но я продолжал удерживать рукоять меча даже тогда, когда силы покинули меня окончательно. Маслянистая, темно-красная кровь хлынула из раны, заливая лицо и грудь. Она была горячей, почти обжигающей, и пахла не так, как кровь Тварей, которых я убивал в лесу.

Гипертрофированный богомол затрясся в агонии, его огромные задние конечности разъехались, и он рухнул на пол, увлекая меня за собой. Последнее, что я услышал перед тем, как потерять сознание, был хруст моих собственных костей, ломающихся под весом Твари. А затем пришла темнота, милосердная и глубокая, как холодный, бездонный омут.

Сначала пришла боль — всепоглощающая, пронизывающая каждую клетку тела. Но не обычная, а странная, почти экстатическая, как будто меня разбирали на атомы и собирали заново. Постепенно она трансформировалась в жжение, раздражающий зуд, затем в тепло и, наконец, в волну неожиданного, ни с чем не сравнимого наслаждения.

Я открыл глаза и увидел собственное тело, окутанное золотистым сиянием. По коже струились руны, древние символы, которые, казалось, были выжжены в самом моем естестве. Они переплетались, образуя сложные узоры, которые пульсировали в такт с моим сердцебиением.