Чур сел на край стола, свесив мохнатые ножки. Он обиженно сопел, но спорить не решился.

Алёна встала между ними.

— Вы как дети, — сказала она. — Мы только что прошли через ад. Мы чуть не сдохли в Гнилой балке. Мы прошли сквозь Тихих. А вы устроили здесь... цирк.

Она повернулась к Чуру.

Домовой выглядел жалко. Шерсть всклокочена, нос перепачкан сажей, в глазах — страх пополам с обидой.

— Ты зачем его пустила? — буркнул он, не глядя на неё. — Он убийца. Он Ивана бросил.

— Я Ивана не бросал! — взвился Игнат. — Это ты дверь захлопнул! Ты, тварь, меня не пустил!

— Я дом спасал! — огрызнулся Чур. — Ты бы вошел — и тени за тобой вошли!

— Тихо! — Алёна ударила ладонью по столу.

Она посмотрела на Домового.

Теперь, когда адреналин схлынул, она видела его иначе. Слова Игната про «паразита» и «наркомана» сидели в голове занозой.

— Чур, — сказала она. — Игнат мне всё рассказал.

Домовой насторожился. Его уши дернулись.

— Чего он там наплел? Лесник этот контуженый?

— Он сказал, почему ты стал материальным.

Алёна сделала паузу, наблюдая за реакцией.

— Он сказал, что ты питаешься Книгой. Что ты присосался к ней, как клещ. Что ты охраняешь не меня, и не Веру, а свою кормушку.

В комнате повисла тишина.

Игнат злорадно ухмыльнулся, потирая колено.

— Что, съел? — прошипел он. — Раскрыли твою схему, упырь домашний.

Алёна ждала, что Чур начнет оправдываться. Или злиться. Или нападет.

Но реакция Домового была другой.

Он медленно опустил руки. Его плечи, и без того узкие, поникли. Уши легли на затылок, сделав его похожим на побитую собаку.

Он поднял на Алёну глаза.

В этих желтых глазах не было злости. В них стояли слезы.

Огромные, тяжелые слезы обиды.

— Паразит... — прошептал он дрожащим голосом. — Клещ...

Он шмыгнул носом и вытер его кулаком.

— Вот, значит, как вы про меня думаете? Вот, значит, какая благодарность?

Чур спрыгнул со стола. Он не стал драться. Он побрел к печке, волоча за собой хвост, который теперь казался облезлой веревкой.

— Я тридцать лет этот дом держал... — бормотал он, глотая слова. — Я тридцать лет каждую щель конопатил, чтобы Вера спать могла... Я по ночам выл, когда Книга фонить начинала, чтобы хозяйку не будило... А вы... "Кормушка"...

Он залез в свой угол за дровами и оттуда донесся звук, от которого у Алёны сжалось сердце.

Тихий, всхлипывающий плач.

Игнат перестал ухмыляться. Он растерянно посмотрел на Алёну.

— Чего это он? — буркнул старик. — Притворяется? Давит на жалость?

Алёна покачала головой.

— Нет, Игнат. Не притворяется.

Она подошла к печке. Присела на корточки.

— Чур, — позвала она мягко.

— Уйди! — донеслось из темноты. — Бери своего охотника, бери Книгу и валите! Пусть Хозяин заходит! Пусть жрет! Мне всё равно! Я паразит, мне чести не надо!

— Чур, выходи. Пожалуйста. Давай поговорим.

— Не выйду! Я обиделся! Смертельно!

Алёна вздохнула. Она оглянулась на Игната. Тот сидел на табурете, ссутулившись, и вертел в руках пустую гильзу. Весь его боевой запал испарился, столкнувшись с детской обидой древнего духа.

— Игнат, — сказала Алёна. — Скажите ему.

— Чего сказать? — набычился старик.

— Что вы, возможно... погорячились.

Игнат фыркнул.

— Я? Извиняться перед нечистью?

— Перед Хранителем, — поправила Алёна. — Который пустил нас в дом, хотя мог размазать по стенке еще на пороге.

Игнат помолчал. Почесал бороду. Посмотрел на разбросанную посуду.

Потом кряхтя встал. Подошел к печке.

— Эй, — позвал он в темноту. — Шишига.

Тишина. Только сопение.

— Ну... это... — Игнат переминался с ноги на ногу. — Ты зла не держи. Я человек лесной, дикий. Двадцать лет с волками жил. Одичал.

Из-за поленьев показался желтый глаз. Мокрый и недоверчивый.

— Одичал он... — буркнул Чур. — А ружьем тыкать — это мы не одичали. Это мы помним.

— Так я ж думал, ты её сожрать хочешь, — развел руками Игнат. — Я ж за внучку боялся.

— За внучку... — Чур вылез наполовину. Отряхнул жилетку. — Дурак ты, Игнат. Хоть и седой.

Он посмотрел на Алёну, потом на старика.