— Подожди, Эва, — вырвалось у Арсена непроизвольно, и когда та с удивлением уставилась на него, он подался вперед, разглядывая девушку.

Свободная футболка с размытым принтом, как сейчас модно — то ли ухо там, то ли серьга, не поймешь. Джинсы, разодранные на коленках — Арсену всегда было интересно, эти дыры потом ползут дальше, или они все-таки чем-то фиксируются? Кожаная «косуха», на ногах ботинки а-ля морской пехотинец.

Лицо все то же, мечта почившего в Ямпольском художника, и прямые густые волосы, собранные в хвост. Вспомнилась маленькая Машка. Ну какая с этой Эвы мама? Ей лет семнадцать можно дать, не больше!

Ямпольский еще помолчал, чтобы вогнать девушку поглубже в состояние смущенной неопределенности, которую он с мрачным удовольствием разглядывал на ее лице, а потом спросил:

— У тебя есть мечта, Эвангелина?

— Есть, и не одна, — серьезно ответила Эва, и Арсену показалось, вопрос ее совсем не удивил.

— Разве их может быть много?

— Как минимум две, несбыточная и приземленная.

— Поделишься? — ему вдруг стало в самом деле интересно.

— Несбыточной нет конечно, — усмехнулась Эва.

— А приземленной?

— Париж, — ответила она очень быстро.

— Завтрак с видом на Эйфелеву башню? Кофе с круассаном? — скептически выгнул бровь Арсен.

— Можно и кофе с круассаном, — улыбнулась девушка, и в этой улыбке не было ни манерности, ни жеманства, — а потом Лувр, Версаль, музей Орсе и Пер-Лашез.

— Музей Орсе? Правда? — изумление Ямпольского было неподдельным. — И что ты там будешь делать?

— Дышать, — после небольшой заминки ответила Эвангелина, — и смотреть. Я немного говорю по-французски, так что можно воспользоваться услугами экскурсовода.

— И ты сумеешь отличить Моне от Мане? — недоверчиво уточнил Арсен.

— Это что, два разных мужика? — влез Навроцкий. — Серьезно?

— Мане — люди, Моне — пятна, — хором сказали Эва с Ямпольским. Она повернулась к нему и прыснула в ладонь. А Арсен просто охренел.

— Ладно музеи, но Пер-Лашез! Что интересного может быть там для такой юной девушки? — продолжил он, и тут снова влез Борис.

— Что такое Пер-Лашез? Театр?

— Это кладбище, Боря, — объяснил Арсен, и Навроцкий ошарашенно потер лоб.

— Ебическая сила… В самом деле, Эвочка, что тебе делать на кладбище? Мне кажется, рановато, — развернулся он к девушке.

— Это не обычное кладбище, Борис Альбертович, — Эва засмеялась. Она смеялась открыто и заразительно, Ямпольский следил за ней исподлобья, — а некрополь.

— В смысле, без могилок, что ли?

— Там усыпальницы, склепы, колумбарии, — объясняла Эва, а Арсен думал. Его мысли принимали определенные очертания и уже складывались в четкий план, — для парижан это как парк.

— Какой парк на кладбище, прости Господи? — непонимающе переспросил Борис. — Надо же, сколько приходилось бывать в Париже, ни разу там не был. У меня София по этой части, и в театры меня водит, и в музеи. А вот на кладбище ни разу не отвела.

— Так съезди, Борис Альбертович, наведи шороху, присмотрись к соседям, — сказал Арсен и спросил Эву в лоб: — Ты петь любишь?

Она недоуменно пожала плечами и посмотрела на Навроцкого, словно ища поддержку. Борис, начиная догадываться, вперил хищный взгляд в Ямпольского, но того уже было не остановить.

— Спой то, что тебе нравится, Эва. Можешь без музыки.

Эвангелина подумала, достала телефон, полистала экран и положила телефон перед собой.

— Я не помню текст наизусть, — сказала, будто извиняясь.

Comme une pierre que l'on jette

Dans l'eau vive d'un ruisseau..*

Ее голос был недостаточно сильным, а французский далеко не идеальным, но она пела с приятной хрипотцой, копируя Фриду Боккара, и от этого ее прононс казался почти парижским. Точнее, не пела, она эту песню дарила. Даже руку держала так, будто протягивает в ней что-то.

Арсен прикрыл глаза и замер. Забытые ощущения прорывались из-за тех заслонок, которые он давно поставил внутри и запер за ними все, что когда-то делало его живым.

Он забыл о чувствах, которые были доступны простым смертным и казались совсем лишними для таких небожителей, как он, — радость, счастье, любовь и даже ненависть. Он был уверен, что избавился от них давно и навеки. А теперь они грозились вырваться изнутри и затопить его по самые кромки.

— Довольно, — жестко приказал, и Эва осеклась, замолчала, выключая телефон.