Детство Эстер Саммерсон (Esther Summerson) проходит в Виндзоре, в доме своей крестной, мисс Барбери (Barbary). Девочка чувствует себя одинокой и хочет узнать тайну своего происхождения. Однажды мисс Барбери не выдерживает и сурово говорит: «Твоя мать покрыла себя позором, а ты навлекла позор на нее. Забудь о ней…» Через несколько лет крестная внезапно умирает и Эстер узнаёт от поверенного юриста Кенджа, представляющего некоего мистера Джона Джарндиса (John Jarndyce), что она — незаконный ребёнок; он заявляет в соответствии с законом: «Мисс Барбери была вашей единственной родственницей (разумеется — незаконной; по закону же у вас, должен заметить, нет никаких родственников)[2]». После похорон Кендж, осведомленный о сиротливом её положении, предлагает ей учёбу в пансионате в Рединге, где она ни в чем не будет нуждаться и подготовится к «выполнению долга на общественном поприще». Девушка с благодарностью принимает предложение. Там протекает «шесть счастливейших лет её жизни»...
По окончании учёбы Джон Джарндис (ставший её опекуном) определяет девушку в компаньонки к своей кузине Аде Клейр. Вместе с молодым родственником Ады Ричардом Карстоном они отправляются в поместье под названием «Холодный дом». Когда-то дом принадлежал двоюродному деду мистера Джарндиса — Тому Джарндису, который застрелился, не выдержав напряжения от судебной тяжбы за наследство «Джарндисы против Джарндисов». Волокита и злоупотребления чиновников привели к тому, что процесс длился уже несколько десятилетий, уже умерли первоначальные истцы, свидетели, адвокаты, также накопились десятки мешков с документами по делу. «Казалось, что дом пустил себе пулю в лоб, как и его отчаявшийся владелец». Но благодаря стараниям Джона Джарндиса дом выглядит лучше, а с появлением молодых людей оживает. Умной и рассудительной Эстер вручаются ключи от комнат и кладовок. Она хорошо справляется с хозяйственными делами — недаром Джон ласково называет её Хлопотуньей.
Их соседями оказываются баронет сэр Лестер Дедлок (напыщенный и глуповатый) и его жена Гонория Дедлок (прекрасная и надменно-холодная), которая моложе его на 20 лет. Светская хроника отмечает каждый её шаг, каждое событие в её жизни. Сэр Лестер чрезвычайно горд своим аристократическим родом и заботится лишь о чистоте своего честного имени.
Молодой служащий конторы Кенджа Уильям Гаппи с первого взгляда влюбляется в Эстер. Будучи по делам фирмы в усадьбе Дедлоков, он поражается её сходству с леди Дедлок. Вскоре Гаппи приезжает в Холодный дом и признается Эстер в любви, но получает решительный отказ. Тогда он намекает на удивительное сходство Эстер и леди. «Удостойте меня вашей ручки, и чего только я не придумаю, чтобы защитить ваши интересы и составить ваше счастье! Чего только не разведаю насчет вас!» Он сдержал слово. В его руки попадают письма безвестного господина, скончавшегося от чрезмерной дозы опиума в грязной, убогой каморке и похороненного в общей могиле на кладбище для бедных. Из этих писем Гаппи узнает о связи капитана Хоудона (этого человека) и леди Дедлок, о рождении их дочери. Уильям незамедлительно делится своим открытием с леди Дедлок, чем приводит её в крайнее смятение.
ЧАРЛЬЗ ДИККЕНС. СОБРАНИЕ СОЧИНЕНИЙ. ТОМ 18
ХОЛОДНЫЙ ДОМ (главы XXXI–LXVII)
ГЛАВА XXXI
Сиделка и больная
Я долго была в отъезде, а вернувшись, как-то раз вечером поднялась наверх в свою комнату, чтобы посмотреть, как Чарли упражняется в чистописании, и, наклонившись, заглянула в ее тетрадку. Чистописание трудно давалось Чарли, — она совсем не владела пером; зато каждое перо в ее руке как бы оживало для озорства, портилось, кривилось, останавливалось, брызгало и, словно осел под седлом, шарахалось в углы страницы. Очень смешно было видеть, какие дряхлые буквы выводила детская ручонка Чарли — они были такие сморщенные, сгорбленные, кривые, а ручонка — такая пухленькая и кругленькая. А ведь на всякую другую работу Чарли была на редкость ловкая, и пальчики у нее были такие проворные, каких я в жизни не видела.
— Ну, Чарли, — сказала я, взглянув на страничку, исписанную буквой "О", которая изображалась то в виде квадрата, то в виде треугольника, то в виде груши и наклонялась во все стороны, — я вижу, мы делаем успехи. Только бы нам удалось написать ее круглой, Чарли, и мы дойдем до совершенства.
Я написала букву "О", и Чарли написала эту букву, но перо Чарли не пожелало аккуратно соединить концы и завязало их узлом.
— Ничего, Чарли. Со временем мы научимся.
Кончив заданный урок, Чарли положила на стол перо, разжала и сжала затекшую ручонку, внимательно просмотрела исписанную страницу — не то гордясь своими успехами, не то сомневаясь в них, — встала и сделала мне реверанс.
— Благодарю вас, мисс. Позвольте вам доложить, мисс, вы знаете одну бедную женщину, которую зовут Дженни?
— Жену кирпичника, Чарли? Да, знаю.
— Она давеча пришла сюда, заговорила со мной, когда я вышла из дому, и сказала, что вы ее знаете, мисс. Спросила меня, не я ли прислуживаю молодой леди, — молодая леди это вы, мисс, — и я сказала "да", мисс.
— Я думала, она совсем уехала отсюда, Чарли.
— Она и правда уезжала, мисс, только вернулась на прежнее место… она и Лиз. А вы знаете другую бедную женщину, мисс, которую зовут Лиз?
— Знаю; то есть я ее видела, Чарли, но не знала, что ее зовут Лиз.
— Так она и сказала! — подтвердила Чарли. — Они обе вернулись, мисс, а то все бродяжничали — туда-сюда ходили.
— Бродяжничали, Чарли?
— Да, мисс. — Вот если бы Чарли научилась писать буквы такими же круглыми, какими были ее глаза, когда она смотрела мне в лицо, — чудесные получились бы буквы! — И эта бедная женщина приходила сюда раза три-четыре все надеялась хоть одним глазком поглядеть на вас, мисс. "Только поглядеть, а больше мне ничего не нужно", говорит; но вы были в отъезде. Вот она и увидела меня. Заметила! как я тут расхаживаю, мисс, — сказала Чарли и вдруг тихонько засмеялась от величайшей радости и гордости, — ну и подумала, — не иначе, как я ваша горничная!
— Неужели она в самом деле это подумала, Чарли?
— Да, мисс, — ответила Чарли, — что правда, то правда.
И Чарли снова рассмеялась в полном восторге, опять сделала круглые глаза и приняла серьезный вид, подобающий моей горничной. Мне никогда не надоедало смотреть на Чарли, на ее детское личико и фигурку, когда она, от всей души наслаждаясь своим высоким постом, стояла передо мной, совсем еще маленькая девочка, но уже такая серьезная, хотя сквозь ее серьезность и прорывалось порой милое ребяческое ликование.
— Где же ты с нею встретилась, Чарли? — спросила я.
Личико моей маленькой горничной потемнело, когда она ответила: "У аптеки, мисс". Ведь Чарли сама еще носила траур.
Я спросила, не больна ли жена кирпичника, но Чарли ответила, что нет. Захворал кто-то другой. Какой-то прохожий, который зашел к ней, а в Сент-Олбенс он приплелся пешком и собирается брести дальше, — сам не знает куда. Чарли сказала, что это какой-то бедный мальчик. И у него нет ни отца, ни матери, никого на свете.
— Вот и у нашего Тома, мисс, никого на свете бы не осталось, умри мы с Эммой после смерти отца, — сказала Чарли, и ее круглые глазенки наполнились слезами.
— Значит, женщина пошла купить ему лекарство, Чарли?
— Она сказала, мисс, — ответила Чарли, — что он как-то раз принес лекарство ей.
Лицо моей маленькой горничной горело от столь сильного нетерпения, а ее всегда спокойные руки так крепко сжимали одна другую, когда она стояла посреди комнаты, пристально глядя на меня, что мне было совеем не трудно угадать ее мысли.
— Ну что ж, Чарли, — сказала я, — давай-ка мы с тобой пойдем к Дженни и разузнаем, как там и что.
Чарли мигом принесла мою шляпку и вуаль, подала мне одеться и — такая смешная — сама по-старушечьи закуталась в теплую шаль и заколола ее булавкой — ни дать ни взять маленькая бабушка; а быстрота, с какой она все это проделала, не оставляла сомнений в ее готовности идти к Дженни. И вот мы с Чарли вышли из дому, не сказав никому ни слова.
Вечер был холодный, непогожий, и деревья раскачивались под напором ветра. Весь этот день, да и много дней подряд, почти беспрерывно шел проливной дождь. Но к вечеру дождь перестал. Небо местами прояснилось, только было затянуто густой дымкой даже в зените, где в просветах меж тучами мерцало несколько звезд. На севере и северо-западе, там, где три часа назад зашло солнце, по небу тянулась полоса бледного, мертвенного света, и прекрасного и какого-то зловещего, а на ней лежали волнистые угрюмые гряды туч, словно бурное море, внезапно оцепеневшее во время шторма. В той стороне, где находился Лондон, грозное зарево висело над темной равниной, и необычайно торжественным казался контраст между его яркостью и гаснущим светом зари, невольно внушая странную мысль, что это алое зарево — отблеск какого-то неземного огня, освещающего невидимые отсюда здания города и лица его бесчисленных обитателей.