Вот тут у надсмотрщиков случилась медвежья болезнь.

Людобои всполошились.

— Лемур… — прошептал один из них.

Лемур или лярва — дух умершего злого человека, приносящий живым несчастья и смерть. Мог принимать ужасные формы.

Другой полез за пазуху, вытащил висевший на шнурке медный фасцин, и, стуча зубами, зачастил:

Фасцин — распространённый амулет в виде фаллоса и руки, показывающей кукиш.

— Лярва, уходи…

— Да не, — неуверенно пробормотал побледневший Фуфидий, — не может быть…

— Он же дохлым был! К кашеварам надо бежать! Бобы просить!

— Янус, защити от зла… Абрасакс…

Абрасакс — магическое заклинание, произносилось для защиты от лярв. Так же в специальные дни Лемурий (9, 11, 13 мая) хозяин дома в полночь обходил его босым и бросал через плечо чёрные бобы. Считалось, что лемур начнёт их подбирать и забудет про живых.

— Не поможет! Время не то! Спасайтесь!

— Стоять! — рявкнул Фуфидий, — это не лемур! Просто вы, дармоеды, ничего не способны сделать, как надо! Не добили, ротозеи!

— Да не может быть! Отделали на совесть. Человек не вынесет такое! Это тварь Оркова…

Фуфидий присел на корточки рядом с Бергеем. У того дрогнули веки.

Надсмотрщик прикусил губу. На юноше действительно не было живого места, но он каким-то чудом категорически не желал умирать.

— В яму его? — спросил кто-то за спиной Фуфидия.

— Ты что? — возразил ему другой надсмотрщик, — а вдруг он и там не сдохнет?

— Тащите на крест, — распорядился Фуфидий.

Рабов здесь распинали совсем редко. Зачем такие излишества? Тут мало кому сил хватало бунтовать. Так что на кресте оказывались лишь те, кто пытался сопротивляться по прибытии на рудники. Некоторые бедолаги, понимая, что их ждёт, даже закованные в цепи бросались на охрану, намереваясь подороже продать свои жизни. Таких всегда были считанные единицы, ибо человек до последнего на что-то надеется.

При въезде на рудник располагался «рынок», где шла первичная сортировка рабов. Там и стояли три креста. Сейчас они пустовали. Устроены были так, чтобы можно их опустить на землю и снова поднять. Не ладить же каждый раз новый крест для очередного строптивого раба?

Пока Бергея тащили к месту казни, он балансировал на тонкой кромке сознания, то приходя в себя, то вновь проваливаясь в небытие. Все эти вспышки света и тьмы после убийства «грызунов» в его памяти не сохранились.

Когда его разложили на опущенном кресте и уже собирались продырявить запястья, раздался голос:

— За что это его?

Голос принадлежал Гнею Косконию, работорговцу. Тот только что доставил из Амфиполя три телеги с клетками, в каждой из которых сидело десять обречённых. Уже собирался в обратный путь, но необычная суета надсмотрщиков привлекла его внимание.

Те неплохо знали Коскония, он был постоянным поставщиком двуногого скота в здешние душегубки. Фуфидий поприветствовал его и рассказал, за что распинают раба.

— Убил двоих «грызунов»? — удивился работорговец, — интересно. На вид мальчишка совсем.

— Но жилист, — отметил его помощник-вольноотпущеник, тоже подошедший посмотреть, что происходит, — готов поспорить, что парень вынослив.

— Это верно, — подтвердил Фуфидий, — сукин сын невероятно живуч. Мои ребята отработали его на славу, а он всё ещё дышит.

— Интересно, — повторил Косконий, разглядывая Бергея.

К ладони юноши приставили большой гвоздь. Людобой с молотком примерился.

— Постой! — воскликнул работорговец.

— Что такое? — удивился Фуфидий.

— Ты знаешь, Фуфидий, что-то в этом парне просматривается… многообещающее, — проговорил работорговец, сложив руки на груди, — я бы у тебя его купил.

— Зачем он тебе?

— Перепродам Креонту.

— Ха! — воскликнул один из надсмотрщиков.

Фуфидий тоже скептически усмехнулся.

— Чего тебя так веселит? — поморщился Косконий.

— Да это просто кусок отбитого мяса. Он скоро уже загниёт. Ты не довезёшь его до Амфиполя.

— Вам тоже никакой выгоды с его смерти, — возразил работорговец.

— Ничего. Повисит немного, повоняет. В назидание дуракам.

— Фуфидий, ты хочешь отказаться от денег? Не заболел часом?

— Да я твои сберегаю, господин, — расплылся в улыбке надсмотрщик, — скверная сделка. Будешь потом нам пенять, за обман. А мы безо всякого обмана. Плохой раб, негодный.

— Сам рассказал, как вы все тут обосра… — Косконий запнулся, усмехнулся и поправился, — поразились его живучести. А что кусок мяса — так для мясника и покупаю. И даже то, что оно отбитое, Креонту поглянется. Он знает толк в отбивных. Сдохнет — значит сдохнет. А если отлежится и оклемается — кто знает, может далеко пойдёт.