Вальтер кровожадный вожак могущественного клана. Он воплощение нерушимой силы и неистовой ненависти к ведьмам. Его сердце, давно обращенное в камень после трагической потери истинной, не знало пощады.
С первой же встречи между ними вспыхнула война, где каждый готов был вцепиться другому в глотку. Она огрызается на каждый его взгляд, пытаясь оттолкнуть прочь. А он, разъяренный тем, что именно эта женщина осмеливается перечить ему, единственная, кто не склоняется перед его волей.
Но что делать, когда пламя ненависти начинает опасно переплетаться с чем-то иным? Когда под гнётом постоянной вражды пробуждаются чувства, способные либо разрушить их миры, либо исцелить истерзанные души?
Сможет ли Мишель довериться ему, открыв свою самую страшную тайну – что она ведьма? И сможет ли Вальтер, чье сердце вновь забилось в её присутствии, разрушить стены, возведенные болью, и принять ту, что оживила его из пепла?
Пролог
Мишель
Крики, везде были крики. Я зажмурилась, стоило ступить в темницу.
С ужасом наблюдаю, как люди отца творят свои зверства. Безжалостно убивают невинных людей, чьи крики боли режут воздух.
Ни капли сомнения, ни тени сожаления в их глазах. Дети, женщины, старики – они просто мишени, и для этих чудовищ жизнь ничего не стоит.
Мой желудок сводит судорога, подступает тошнота. Я сжимаю ладони так крепко, что ногти впиваются в кожу, оставляя полумесяцы боли.
Закрываю глаза, пытаясь отрезать себя от этого зрелища, но мертвые лица, искаженные ужасом, уже навечно запечатлены.
Закрываю и уши, прижимая ладони к вискам, лишь бы не слушать этих криков, этих предсмертных хрипов, что эхом разносятся по всей моей душе.
"Все будет хорошо, всё будет хорошо", — твержу себе, как безумная, шепотом. Но слова кажутся пустыми, бессильными. Я еле стою, ноги подкашиваются, а колени дрожат так сильно, что кажется, вот-вот грозятся подкоситься, и я рухну на землю, разбившись вдребезги. Сердце колотится в груди, норовящее вырваться наружу.
"Я выдержу, я смогу, я сильнее", — говорю сама себе, пытаясь натянуть на себя эту иллюзию стойкости. Но от каждого крика невинной души, от каждого нового, глухого удара или короткого стона, эта уверенность всё больше и больше падает, рассыпаясь мелким песком. Я чувствую, как растворяюсь, таю, превращаясь в ничто, а внутри меня растёт панический ужас.
Отец стоит рядом и довольно наблюдает, что вытворяют его люди. Пока его внимание не обратилось ко мне.
Он резко схватил меня за волосы. Дернул так сильно, что, казалось, вырвал прядь вместе с кожей, и, не давая опомниться, волок меня за собой, грубо, безжалостно. Каждое движение – пытка, кожа головы горит. Я спотыкаюсь, пытаясь удержаться на ногах, но его хватка железная, не отпускает.
— Смотри, смотри дрянь, что ты натворила! Смотри, я тебе говорю, что глаза свои бесстыжие прикрыла! — кричал от злости отец, его голос был хриплым, полным такой звериной, необузданной ярости.
Он тряс меня, словно тряпичную куклу, заставляя смотреть на то, от чего я так отчаянно пыталась отвернуться. Меня всю трясёт, неконтролируемая дрожь проходит по каждой клеточке. Хочется скрыться, раствориться в воздухе, исчезнуть, лишь бы не быть здесь, не видеть, не чувствовать. Вымыться от этого страха, от этой грязи, от этого ужаса, что пропитал меня до костей. Я задыхаюсь от подступившего отвращения, от бессилия.
Я думала, что поступаю правильно, слепо веря его словам, следуя за ним, помогая отцу уничтожать волков. Он вбил мне в голову, что это зло, что они угроза, и я, наивная, видела в этом долг.
Моя преданность была абсолютной, моя вера в его правоту – непоколебимой. Но как же я чудовищно ошибалась, когда поняла, для чего на самом деле я была нужна.
Они использовали меня как инструмент, чтобы потом их хладнокровно растоптать. Я была пешкой в его жестокой игре, и этот факт рвал меня на части.
— Неблагодарная! — Его голос, полный ярости, разорвал тишину, а мгновение спустя жестокий удар пришелся мне по лицу. Мир завертелся, боль пронзила щеку, отдаваясь звоном в ушах, и я рухнула на землю, как подкошенная.
Я судорожно схватилась за пульсирующую щеку, ощущая, как она мгновенно распухает, а внутри закипает нечто жгучее – уже не страх, а обжигающая, лютая злость. Мои глаза, полные этой жгучей злости, были обращены прямо к нему, к моему отцу, и, наверное, в них горело то же пламя, что и в его.
Он возвышался надо мной, огромный, угрожающий, и в его взгляде я вижу не только гнев, но и некое безумие, ужас — быть может, ужас перед моей непокорностью.
Я сглотнула, чувствуя, как ком застревает в горле, а привкус крови смешивается с привкусом отчаяния. Отползая назад, я инстинктивно пытаюсь создать хоть какое-то расстояние между нами, чтобы он больше не тронул, чтобы не бил. При маме он таким не был.
Но теперь.Теперь он бьёт каждый день, и каждый удар оставляет не только синяк на теле, но и рубец на душе.
— Ты самолично выпустила наших врагов, самолично, дала им возможность сбежать! — кричит отец, его голос звенит от бешенства, обвиняя меня в том, что я осмелилась поступить по совести.
— Женщины не виноваты! — крикнула я ему истошным голосом, он был хриплым, надрывающимся, но полным отчаянной правды.
Это был вызов, отчаянный протест против его безжалостности. Сквозь боль, сквозь головокружение, я поднялась на ноги, шатаясь, но все же держась. Провела тыльной стороной ладони по губе, смахнув кровь, которая продолжала течь, оставляя на коже красные разводы.