– Ну, покеда, дорогуша! Приятных снов. И стремайся ночных налетов в районе пол-торого!

Когда подруги спустились по лестнице, снова взвизгнув дурацким смехом, Дороти нашла комнату № 29 и открыла дверь. Ее обдал холодный, нечестивый запах. В комнате размером примерно восемь на восемь футов было совсем темно. Посередине стояла узкая железная кровать без матраса, с рваным покрывалом и сероватым бельем; у стены – фанерный ящик с жестяным тазом и пустая бутылка из-под виски для воды; над спинкой кровати торчала фотография Биби Дэниелс [76] , вырванная из журнала «Фильм-фан» [77] .

Постельное белье было не только грязным, но и влажным. Забравшись в постель, Дороти не стала снимать нижней рубашки, точнее, того, что от нее оставалось, – под платьем у нее были одни лохмотья; она не могла решиться лечь голым телом на эту тошнотворную простыню. Но заснуть у нее не получалось, хотя каждая ее мышца гудела от усталости. Ее одолевали тревожные мысли. Порочный дух этого места внушал ей чувство заброшенности и беспомощности и не позволял забыть, что от улицы ее отделяют всего шесть шиллингов. Кроме того, чем позднее становилось, тем больше шумели соседи. Стены были такими тонкими, что пропускали все звуки: пронзительный идиотский смех, хриплое мужское пение, юморные песенки из граммофона, сочные поцелуи, жуткие, словно предсмертные, стоны и периодический скрип железной кровати. Но ближе к полуночи Дороти настолько привыкла к этой какофонии, что ее сморил тягостный сон. Ей показалось, что не прошло и минуты, как дверь в ее комнату распахнулась, ворвались две женские фигуры, сорвали с нее все постельное белье, кроме простыни, и убежали. Жильцам Мэри вечно не хватало постельного белья, и единственный способ достать его они видели в том, чтобы завладеть чужим. Вот они, «ночные налеты».

Утром Дороти направилась в ближайшую публичную библиотеку, чтобы искать работу в газетах, и пришла за полчаса до открытия. Перед входом уже слонялись около десятка человек, один неприглядней другого, и их число постоянно росло, пока не набралось больше полусотни. Наконец двери библиотеки раскрылись, и вся эта публика хлынула внутрь, устремившись к газетной доске в дальнем конце читального зала, где размещались вырезанные из газет колонки с вакансиями. В хвосте этой толпы плелись пожилые оборванцы обоего пола, которые провели ночь на улице и рассчитывали поспать в библиотеке. Они подходили нетвердой походкой к столам и, усевшись со вздохами облегчения, тянулись к ближайшим журналам или газетам, будь то «Вестник свободной церкви» или «Глашатай вегетарианства» – в библиотеке разрешалось находиться, только если ты что-нибудь читал. Едва раскрыв перед собой то или иное издание, читатели опускали голову на грудь и засыпали. Вдоль столов прохаживался дежурный и тыкал спящих указкой, точно ворошил кочергой в каминах, и они просыпались со стонами, чтобы снова заснуть, едва дежурный пройдет.

Между тем у газетной доски кипела схватка – каждый стремился прорваться вперед. Подбежали двое молодых людей в синих комбинезонах, и один из них пригнулся и вклинился в толпу на футбольный манер. Через секунду он был у доски и докладывал приятелю:

– Ну, порядок, Джо, – есть работа! «Требуются механики – гараж Локка, Кэмден-таун». Давай, на выход!

Он вырвался обратно, и они вдвоем поспешили к двери, готовые нестись сломя голову в Кэмден-таун. Одновременно с ними, в каждой публичной библиотеке Лондона, безработные механики читали то же самое объявление и неслись по тому же адресу, надеясь получить работу, которую, по всей вероятности, уже получил тот, у кого были деньги, чтобы купить и прочитать газету в шесть утра.

Когда Дороти смогла протиснуться к доске, она выписала несколько адресов из раздела домашней прислуги. В таких вакансиях недостатка не было – казалось, каждая вторая лондонская домохозяйка отчаянно нуждалась в крепкой, способной прислуге. Убрав в карман бумажку с двадцатью адресами, Дороти вышла из библиотеки, позавтракала хлебом с маргарином и чаем на три пенса и направилась по первому адресу, уверенная в своих силах.

Ей было еще невдомек, что ее шансы получить работу своими силами практически равнялись нулю – ей предстояло это усвоить за следующие четыре дня. За эти четыре дня она обошла восемнадцать мест и отправила письменные заявления еще в четыре. Она исходила вдоль и поперек все южные пригороды: Клапем, Брикстон, Далидж, Пендж, Сиденхем, Бекенхем, Норвуд, а один раз ее занесло даже в Кройдон. Она побывала во множестве опрятных гостиных, где ее расспрашивали самые разные женщины: рослые, пухлые, грозные, худые, язвительные, вальяжные, нервозные и холодные, в том числе в золотом пенсне, а также рассеянные и безалаберные, вероятно, из числа приверженцев вегетарианства или завсегдатаев спиритических сеансов. И все до единой, толстые и тощие, надменные и радушные, вели себя с ней совершенно одинаково. Они просто окидывали ее взглядом, прислушивались к ее речи, подозрительно прищуривались, задавали уйму нескромных, унизительных вопросов и выпроваживали ее.

Любой знающий человек сразу сказал бы ей, что так и будет. В ее обстоятельствах не следовало рассчитывать на удачу. Против нее были потрепанная одежда и отсутствие рекомендаций, а также культурная речь, которую она не могла бы скрыть при всем желании. Бродяги и кокни, собиравшие хмель, не придавали значения ее говору, но пригородные домохозяйки сразу его замечали, и это отпугивало их, подобно тому, как отсутствие багажа отпугивало домовладелиц. Едва они слышали ее речь и понимали, что она из благородного сословия, у них пропадало желание иметь с ней дело. Дороти успела привыкнуть к озадаченному, порой ошарашенному взгляду, возникавшему на их лицах, едва она открывала рот, – особому, по-женски пытливому взгляду, перебегавшему с ее лица на исцарапанные руки, и далее – на заштопанную юбку. Некоторые сразу спрашивали ее, почему это девушка ее класса ищет работу прислуги. Они, вне всякого сомнения, приходили к мысли, что она «дала маху» (то есть родила не пойми от кого), и, забросав ее вопросами, спешили выставить за дверь.

Как только Дороти выяснила свой новый почтовый адрес, она снова написала отцу, а на третий день, не дождавшись ответа, написала еще раз, уже не скрывая отчаяния – это было ее пятое письмо к нему, а он еще ни разу не ответил, – она прямо говорила, что ей будет не на что жить, если он сейчас же не вышлет ей денег. Если бы деньги пришли до истечения оплаченной недели, ее бы не вышвырнули на улицу.

Тем временем Дороти продолжала тщетные поиски работы, пока ее деньги таяли по шиллингу в день – этой суммы хватало лишь на то, чтобы держаться на ногах. Она уже почти потеряла надежду получить хоть какую-то помощь от отца. Но, как ни странно, первая паника довольно быстро улеглась, и по мере того, как чувство голода делалось все привычней, а шансы получить работу – все призрачней, ей все сильнее овладевала убийственная апатия. Дороти страдала, но особого страха не испытывала. Чем неотвратимей становилась опасность оказаться на самом дне общества, тем меньше это ее пугало.

Осенняя погода, какой бы мягкой ни была, постепенно холодала. Каждый день солнце сдавало позиции зиме и выглядывало из утренней дымки все позже, расцвечивая фасады домов блеклыми акварельными красками. Дни напролет Дороти проводила на улице или в библиотеке, возвращаясь «к Мэри» только на ночь, и каждый раз придвигала к двери кровать. К тому времени она уже поняла, что дом Мэри был если и не борделем (едва ли в Лондоне нашлось бы такое заведение), то известным пристанищем проституток. По этой причине неделя проживания обходилась в десять шиллингов, хотя в ином случае такая дыра не стоила бы и пяти. Старушка Мэри – она не была домовладелицей, а только управляющей – сама когда-то работала проституткой, и ее изможденный вид красноречиво говорил об этом. Все ее жильцы неизбежно падали в глазах общества, даже общества Ламбет-ката. Женщины смотрели на Дороти с презрением, мужчины – с оскорбительным интересом. Хуже всех в этом смысле был владелец стоявшего на углу еврейского магазина, «ЗАО “Отпадные брючки”». Крепко сбитый и мордастый, с черными, точно каракуль, кудрями, он с утра до вечера простаивал перед своим магазином, мешая прохожим, и драл луженую глотку, что в Лондоне не сыскать брюк дешевле. Стоило кому-нибудь замешкаться на долю секунды, и этот молодчик хватал его под руку и затаскивал в свой магазин, а там буквально принуждал к покупке. Если кто-то позволял себе нелестно высказаться о его брюках, он выходил из себя, и слабохарактерные люди покупали что-нибудь, лишь бы выбраться целыми. Кроме того, при всей своей занятости, он не оставлял без внимания «птичек» Мэри, и никакая «птичка» не привлекала его сильнее, чем Дороти. Он понял, что она не проститутка, но, раз она жила «у Мэри», не сегодня завтра – так он заключил – ею станет. От этой мысли у него выделялась слюна. Когда он видел, как она приближается к его магазину, он выпячивал свою молодецкую грудь и косил на нее черный глаз («Не созрела еще?» – словно спрашивал он), а когда она проходила мимо, легонько щипал ее сзади.