Еще один год был наполнен чувством, которое Ксюша с замиранием дыхания называла дружбой. Она понимала, что, будь то обычная дружба — как между ней и Кристиной или между Денисом и его одноклассником Димкой, — она бы произносила это слово с другой интонацией, не выдерживала бы паузу до и после, не опускала бы взгляд, будто сказала о чем-то постыдном, и не волновалась бы, сжимая до боли пальцы. Такая с ними случилась весна. Но апрель, как оказалось, не вечен. Да и обещанное «навсегда» обернулось жестоким разочарованием.

— Бабушка, идем скорее к тете Томе! Что же ты сидишь, меня Денис заждался!

Ксюша схватила с холодильника положенную для гостинцев корзину и без бабушкиного указания поспешила наполнить ее пасхальными угощениями и яйцами, которые в этом году бабушка решила не красить, а обклеить специальной пленкой с пестрыми цветочными картинками.

— Бабушка, ну ты идешь или нет?

— Постой, Ксюня. Не егози. Не идем мы никуда.

— Как не идем? Они к нам придут?

— Тете Томе нездоровится. Разбирай корзинку. Походы по гостям в эту Пасху отменяются.

— Да как отменяются, бабуль? — Ксюша бухнулась на мягкий кухонный диванчик, уронив руки. Она помолчала и решила взять бабушку уговорами: — Ну что у нее там? Давление? Так мы, наоборот, повеселим, настроение поднимем, тетя Тома сразу и выздоровеет…

— Нет, Ксюша. Дома остаемся. Кипяти чайник. Зря что ли куличей настряпали?

— Можно я тогда к Денису пойду, ладно? А чай я потом попью…

Бабушка едва поймала взметнувшуюся Ксюшу в проходе кухни, ухватила за руку, остановила, хотя понимала, что не удержит. И Ксюша понимала, что неладное, недоброе случилось, а бабушку не проймешь. Ксюша выдернула руку и понеслась вон, в прихожей запрыгнула в бабушкины тапочки и скорее вниз — на первый этаж.

— Денис! Денис! — зачем-то кричала она, тарабаня в дверь, будто за ней гнались, будто бабушка посмела бы ринуться следом и устроить в подъезде сцену.

За дверью послышалось размеренное шарканье тапками по ковровым дорожкам и недовольное бурчание. Дверь отворила тетя Тома — другая тетя Тома: эта была мрачная и бесцветная, ее лицо потускнело и обвисло, взгляд потух, плечи устало опустились, будто камнем на них налегло тяжелое проклятие безжизния и бессмысленности бытия.

— Тетя Тома, позовите Дениса, — вопреки предчувствиям, завопила Ксюша, заглядывая при этом в дверную щель и пытаясь ступить на порог.

— Денис уехал, — гулко и бессильно раздалось из тети Томиной груди. — Иди домой, Ксюша. Я устала.

Она попыталась закрыть дверь, но Ксюша успела придержать ее.

— Куда уехал? Когда он вернется? Вы только скажите, и я сразу уйду…

— Он не вернется. Домой уехал. Утром его забрали… папа забрал.

Ксюшу будто больно толкнули в спину, неожиданно и с такой силой, что у нее дыхание остановилось и в голове зазвенело. Руки ее ослабли, и тетя Тома, подтолкнув Ксюшу назад, захлопнула дверь.

«Он не вернется», — назойливой усмешкой повторяла внутри тишина. Ксюше показалось так странно и сделалось так обидно, что он не попрощался, не пообещал писать, не зашел, чтобы рассказать об отъезде. Значит, не так уж она и важна для него? Точнее, не так уж была важна… А была ли она ему важна?

Ксюша медленно поднималась на свой второй этаж. Опустив голову, стыдясь порицания и осуждения бабушки, пронеслась мимо кухни, через зал, в свою спальню. Замерла на пороге комнаты, стиснула зубы, глубоко вдохнула, чтобы не разреветься раньше времени, и громко спросила:

— Ты знала?

— Знала. Утром к тете Томе заглянула, пока ты спала, она и рассказала, что уже уехал. Так он же не насовсем к ней приезжал. Так… Пока ситуация не разрешится…

— Какая ситуация?

— Ну дома, с родителями…

Ксюша промолчала. Она давно перестала ждать маму из командировок. Уже не отсчитывала дни и не следила за календарем. Мама то появлялась, то снова исчезала из ее жизни, повинуясь рабочему графику. Ксюша больше не грустила и не тосковала о ней. Дни ее были посвящены другому чувству и другому человеку. Наверное, и Денис не тревожился за родителей, раз забыл признаться, что близится день, когда они увезут его… куда там — кажется, о Хабаровске он говорил…

Но теперь уже было неважно. Ксюша заперлась в комнате и плакала. Бабушка беспокоилась, заглядывая к ней с чаем и пирогом, с тарелкой лапшичного супа, с «честное слово, только половиной котлеты», но Ксюша почти не притрагивалась к еде. Поначалу, она надеялась, что пройдет день-другой — и Денис выдохнет после переезда, напишет ей или позвонит тете Томе и попросит позвать Ксюшу к телефону. Но он не звонил.

Год тянулся медленнее, чем целая жизнь до. Новая весна оказалась неприятной, мерзкой: дожди не прекращались, ветер налетал с разных сторон, стоило Ксюше выйти на улицу, — он будто старался разорвать ее на куски. Хотя она и без того чувствовала, как рассыпается, как перестает быть целым. Раньше — до встречи с Денисом — она могла радоваться весеннему пробуждению и когда зима задерживалась и не спешила впускать весну до первых дней мая. И когда дожди затапливали округу и приходилось надевать эти дурацкие резиновые сапоги с тяжелой подошвой. И когда становилось тепло, будто лето подоспело вне очереди, опередив весну, и не хотелось торопиться на уроки, но Ксюша шла в школу по одной, всем известной, причине. А теперь на улице пакостно и в душе не утихает непогода.