Когда обед закончился, мальчики унеслись играть; Кин и Вандам (наставники-фламандцы), конечно, двинулись за ними. Бедолаги! Если б не были они в моих глазах такими тупоумными, малодушными, такими безразличными ко всему на земле и небесах – я проникся бы к ним безмерной жалостью: ведь они обязаны были всегда и повсюду сопровождать этих несносных мальчишек; однако в данных обстоятельствах я не без самодовольства привилегированной персоны отправился в свою комнату, уверенный, что там меня ожидает если и не развлечение, то, по крайней мере, свобода; но, как это часто бывало и прежде, тем вечером мне не удалось так быстро раскрепоститься.

– Eh bien, mauvais sujet! – раздался сзади голос г-на Пеле, когда я уж занес ногу на первую ступеньку. – Ou allez-vous? Venez a la salle-a-manger, que je vous gronde un peu[140].

– Прошу прощения, мсье, что припозднился, – сказал я, последовав за ним в его личную гостиную, – но тут не моя вина.

– Вот об этом мне и хотелось бы узнать, – ответил г-н Пеле, проведя меня в уютную комнату с дровяным камельком (печью они летом не пользовались).

Позвонив, он приказал кофе на двоих, и вскоре мы почти с английским комфортом устроились у камина, между нами стоял круглый столик, а на нем – кофейник, сахарница и две большие белые фарфоровые чашки. Пока г-н Пеле был занят тем, что выбирал себе сигару из коробки, мысли мои обратились к двоим учителям-париям, чьи голоса слышались и теперь: бедняги взывали к порядку на школьном дворе.

– C’est une grande responsabilite, que les surveillance[141], – заметил я.

– Plait-il?[142] – отозвался г-н Пеле.

Я сказал, что, надо полагать, г-на Вандама и г-на Кина такие труды порою утомляют.

– Des betes de somme, des betes de somme[143], – пробормотал насмешливо директор.

Я налил ему кофе.

– Servez-vous, mon garcon[144], – сказал он ласково, когда я положил в его чашку два огромных куска континентального сахара. – А теперь расскажите-ка, почему вы так долго пробыли у мадемуазель Рюте. Ведь уроки в ее пансионе заканчиваются, как и у меня, в четыре, а сюда вы прибыли уже после пяти.

– Мадемуазель желала побеседовать со мной, мсье.

– В самом деле? А о чем, если позволите?

– Мадемуазель говорила о разных пустяках.

– Благодатная тема! И распространялась она прямо в классе, перед ученицами?

– Отнюдь. Как и вы, мсье, она пригласила меня в гостиную.

– И мадам Рюте – эта старая дуэнья, наперсница моей матушки, разумеется, была там?

– Нет, мсье. Я удостоился чести быть наедине с мадемуазель.

– C’est joli – cela[145], – улыбнулся г-н Пеле и уставился на огонь.

– Honni soit qui mal y pense[146], – произнес я со значением.

– Je connais un peu ma petite voisine, voyez-vous[147].

– В таком случае для мсье не составит труда помочь мне выяснить, из каких соображений мадемуазель заставила меня сидеть перед нею битый час и слушать обширный трактат ни о чем.

– Она зондировала ваш характер.

– Так я и решил, мсье.

– Она нашла ваше слабое место?

– А какое у меня слабое место?

– Как! Сентиментальность. Всякая женщина, вонзая свое копье все глубже, наткнется наконец на бездонный источник чувствительности в любой груди, Кримсворт.

Я почувствовал, как кровь во мне забурлила и прилила к щекам.

– Некоторые женщины, возможно, мсье.

– А мадемуазель Рюте не из их числа? Давайте говорите как есть, mon fils. Elle est encore jeune, plus agee que toi peut-etre, mais juste assez pour unir la tendresse d’une petite maman a l’amour d’une epouse devouee; n’est-ce pas que cela t’irait superieurement?[148]

– Нет, мсье, я бы предпочел, чтобы моя жена была женой, а не наполовину моей матерью.

– Значит, для вас она слишком стара?

– Нет, мсье, ничуть – если б она устраивала меня в вещах совсем иного рода.

– А в чем она вас не устраивает, Уильям? По-моему, она хороша.

– Очень. Ее волосы и цвет лица приводят меня в восхищение, и сложение ее, хотя совершенно бельгийское, исполнено изящества.

– Браво! А лицо ее? Черты? Как они вам?

– Немного суровые, особенно рот.

– О да! Ее рот, – подхватил г-н Пеле и хохотнул себе под нос. – В нем чувствуется характер, твердость. Но у нее очень милая улыбка, вы не находите?

– Скорее лукавая.

– Точно, но лукавое выражение идет у нее от бровей – вы обратили на них внимание?

Я отвечал, что нет.

– Значит, вы не видели ее с опущенными глазами?

– Нет.

– А это любопытно, однако. Наблюдать за ней, когда она вяжет либо занята другим каким рукоделием. Она воплощает собою мир и покой, поглощенная своими спицами или иглой и шелком; между тем вокруг нее протекает какой-то разговор о чем-то животрепещущем. Она не участвует в нем, ее непритязательный женский ум – всецело в вязании; ни черточка не дрогнет; она ни улыбнется в знак одобрения, ни нахмурится осуждающе; маленькие ручки усердно выполняют незамысловатую работу; закончить кошелек или чепец, – кажется, предел ее желаний. Стоит мужчине приблизиться к ее стулу – и по чертам ее разливается глубочайший покой, нежнейшая скромность укрывает обычное их выражение. Вот тогда взгляните на ее брови et dites-moi s’il n’y a pas du chat dans l’un et du renard dans l’autre[149].