Здесь 25 сентября 1814 года собралось более десяти тысяч зрителей посмотреть, как будут судить графа Сент-Клера за государственную измену. Герцог Веллингтон занял место главного судьи – всего судей было двенадцать. Выражение напряженного интереса исказило каждое чело, когда отряд военной стражи вывел на середину зала благородного узника, закованного в кандалы и одетого в необычный наряд своего клана. Видя его гордую осанку, величественный облик, юношески прекрасные черты и уверенную поступь, все невольно почувствовали, что перед ними не преступник.

Первым делом суд распорядился заново изложить все доказательства, представленные прежде, что и было исполнено должным образом: собравшимся предъявили драгоценности, амулет, шелковую накидку и саблю. Казалось, вина подсудимого доказана вполне. Он проиграл, погиб безвозвратно – таково общее чувство, что зародилось в груди каждого зрителя. Графу предложили привести доводы в свою защиту. Он медленно поднялся и спокойно, с достоинством объявил себя невиновным, добавив, что не станет умолять о снисхождении.

– Милорды! – сказал он, с каждым словом набирая силу. – Я не прошу оправдательного приговора. Это пристало человеку, который, сознавая свою вину, рассчитывает лишь на милосердие судей. Нет! Я требую оправдательного приговора – это мое право. Я невиновен и настаиваю на том, чтобы со мной обращались соответственно. Заклинаю вас: исполните свой долг, поверьте слову дворянина, чья честь до сих пор ни разу не подвергалась сомнению, и отриньте слова того, кто… Как назвать его? Того, кто, мягко говоря, известен полным своим пренебрежением к истине и чести, когда обида, действительная или вымышленная, пробудит в его груди свирепую жажду мщения. Что до других свидетелей, милорды… – Тут он обратил свои темные выразительные глаза на пажа, который скорчился, словно обожженный этим взглядом. – Не знаю, какие демоны вселились в моего вассала, какое адское красноречие убедило сироту, с самого рождения жившего лишь моими щедротами, чтобы он согласился участвовать в сговоре против своего господина и благодетеля. Зато я знаю: те, кто осудит меня на основании этих презренных показаний, согрешат перед людьми и ангелами. Бойтесь греха, милорды, избегайте его ради Правосудия, которому вы служите, чье изваяние стоит в этом зале!

Тут все взоры обратились к огромной статуе Правосудия, озаренной светом из высоких окон.

Граф между тем продолжал:

– Избегайте его и ради самих себя, милорды, ибо смерть последнего Сент-Клера не останется неотмщенной! На склонах моего родного Элимбоса найдется десять тысяч непокоренных воинов, и еще в семь раз больше, отважных как львы и свободных как орлы, живет в бесчисленных горных долинах Брами, не подчиняясь ни одному монарху, не признавая над собой никаких законов. И когда до этих диких сынов тумана дойдут вести о том, что я умер, что дом их вождя повержен, что имя его и слава попраны, пусть тогда трепещут убийцы, сразившие меня под маской Правосудия! Милорды, больше я ничего не скажу. Поступайте, как вам угодно, и пожинайте плоды деяний ваших!

Обвиняемого спросили, может ли он представить свидетелей. Несколько мгновений граф молчал: казалось, глубоко задумавшись, – но почти сразу поднял голову и сказал твердым голосом:

– Я полагаю, что в этом зале находится человек, который по мере сил хочет мне помочь.

Последовала пауза. Судьи изумленно переглядывались (все, кроме герцога: тот во все время суда хранил обычное свое неколебимое спокойствие). Торжествующая улыбка, проступившая на челе полковника Перси, исчезла без следа, паж побледнел, а на лице самого Сент-Клера отразилось тревожное ожидание. Наконец в плотной и доселе неподвижной массе зрителей началось какое-то шевеление, ряды их медленно расступились, и перед судьями предстал молодой человек в офицерском мундире, красавец и, судя по виду, знатного происхождения.

– Вы хотите дать показания в пользу обвиняемого? – спросил герцог Веллингтон.

– Да, – ответил молодой офицер, почтительно кланяясь.

– Назовите ваше имя и род занятий.

– Меня зовут Джон Бутон, я служу в чине корнета в шестьдесят пятом кавалерийском полку под командованием полковника Перси.

– Расскажите все, что вы знаете об этом деле. Но прежде пусть свидетеля приведут к присяге!

Выполнив положенную процедуру, корнет Бутон приступил к даче показаний. Суть их сводилась к тому, что в ночь накануне того дня, когда был дан приказ атаковать вражеский лагерь корнет после вечера с приятелем возвращался к себе в палатку, и когда проходил мимо густой рощи на берегу реки, до него вдруг долетели слова: «Ты подчинишься мне сию же минуту, карлик, или этот клинок вонзится тебе в грудь!» Заглянув меж ветвей, корнет увидел полковника Перси и человека в ливрее, державших мальчика – как полагает корнет, того самого, который сейчас присутствует в суде. Мальчик, упав на колени, обещал слушаться их во всем, и полковник отправил его в лагерь к африканцам, и потребовать награду от имени своего хозяина, графа Сент-Клера, за весьма важные сведения о планах наступления, только что принятых на военном совете. Мальчик возразил, что не знает дороги, на что полковник заявил, что проводит его до самой границы лагеря. Затем полковник закутался в плащ, который передал ему ребенок, все трое пошли прочь и вскоре скрылись из виду.

Едва свидетель закончил свою удивительную речь, полковник Перси, сорвавшись с места, одним прыжком подскочил к судейскому столу.

– Милорды! – воскликнул он громким, но взволнованным голосом. Тон его, вместе с пылающими щеками, яростным взглядом и вздувшимися на лбу жилами, указывал на силу обуревавших его чувств. – Милорды, умоляю, не верьте ни одному слову это лжесвидетеля, этого клятвопреступника! Низкая месть внушила…

Он продолжал говорить, распаляясь все более, но тут герцог Веллингтон потребовал тишины. Судьи начали совещаться вполголоса, так что публике почти ничего не было слышно. В конце концов решили, что показания корнета Бутона не совсем ясны и не позволяют немедленно вынести оправдательный приговор, однако обвиняемому необходимо дать время на сбор дополнительных доказательств. Судьи приготовились уже разойтись, когда в толпе вновь произошло движение. Судебное заседание возобновили, и на свидетельском месте появился наш старый знакомый, мистер С'Дохни. За ним шли шесть человек с носилками, на которых лежал кто-то в синей лакейской ливрее с серебряным галуном. Лицо его покрывала ужасающая бледность, одежда была вся в свежих пятнах крови.

– Положите его здесь, как полагается, у ног его хозяина, – скомандовал мистер С'Дохни деловито и захлопотал, помогая сгрузить скорбную ношу возле полковника Перси.

– Что это значит, негодяй вы этакий? – спросил тот, побледнев так же сильно, как и умирающий на носилках.

С'Дохни в ответ негромко хмыкнул, словно про себя, и, многозначительно кивнув, вслед за тем обернулся к герцогу.

– Видите ли, милорд, я нынче утром пошел прогуляться в долину, подышать свежим воздухом. В одном особенно пустынном и тихом месте я вдруг услышал протяжный стон, словно человек, издавший его, был пьян или чем-то недоволен. Я обернулся в ту сторону, откуда донесся звук, и что же я увидел, как не эту падаль, корчившуюся на земле, точно раздавленная змея. «Что с тобой такое? – спросил я. – И кто это так тебя отделал, мой красавчик?» – «Полковник Перси, – завопил он. – Ах, отнесите меня в Витрополь, отнесите меня в зал суда! Дайте отомстить проклятому злодею, пока я еще жив!» Можно ли было отказать в столь проникновенной просьбе? К тому же я нежно люблю полковника, а поскольку он юноша необузданный – молодость, увы, подвержена безумствам, так же как и старость, – то я и решил, что ему будет полезно увидеть предсмертные конвульсии своего бедного слуги. Поэтому я сбегал нанял носильщиков и доставил раненого сюда согласно его желанию.