Она посмотрела мне в глаза. В её долгом взгляде читалось «береги себя», но она не стала ничего говорить, лишь кивнула и ушла к Карен, которая уже собирала остальных.

Я проводил её взглядом. Месяц назад Алиса Грейс колебалась перед каждым ударом, закрывала глаза при атаке и не могла ударить живого человека в полную силу. Сегодня она дралась так, что люди, которые ставили против неё, остались без денег.

Она выросла, ещё немного — и станет больше верить своему дару. Но главное, что её рост был не только как у бойца. Важнее всего, что она перестала колебаться. Научилась принимать то, что не может контролировать. Начала доверять — не слепо, а осознанно.

В моём прошлом мире учителя говорили: самый ценный ученик не тот, кто бьёт сильнее всех, а тот, кто растёт быстрее всех. Алиса росла с такой скоростью, что я иногда ловил себя на удивлении.

А ещё — на чём-то похожем на гордость. Странное чувство для человека, который двести лет воспринимал учеников как инструменты. Но здесь, в этом молодом теле, некоторые вещи ощущались иначе. Острее. Честнее.

Ладно, хватит сентиментальности. Меня ждёт разговор, и не уверен, что он мне понравится.

Увидев, что я закончил с Алисой, Хант тут же двинулся вперёд по коридору. Он не оглядывался, точно зная, что я пойду следом. Его шаги были ровными и размеренными — шаги человека, который давно смирился со своим телом. Одна рука, хромота на левую ногу, которую он почти научился скрывать. Почти, но не от меня. Целитель видит то, что другие не замечают. Его левое колено требовало операции, которую он, судя по всему, откладывал годами. Или, возможно, оно просто было неоперабельным.

Кабинет Ханта пах сигаретным дымом и дешёвым кофе. Аскетичная обстановка — стол, два стула, шкаф с книгами, несколько фотографий на стене. Ничего лишнего. Жилище человека, который привык обходиться малым и не жаловаться.

Хант вошёл первым. Закрыл дверь и повернул замок.

Я стоял посреди кабинета и ждал. Мне было интересно, с чего он начнёт. И Хант меня удивил. Он не стал произносить вступительных речей, не стал задавать глупых вежливых вопросов.

Он просто прошёл к окну и закрыл жалюзи. Комната тут же погрузилась в полумрак. Только настольная лампа бросала жёлтый круг на столешницу. Интересная у него привычка. Говорят, что люди, которым есть что скрывать, не любят больших окон.

Потом молча открыл нижний ящик стола.

Достал два стакана. Толстостенные, гранёные, из тех, что не бьются, даже если бросить в стену. Поставил на стол. Потом нагнулся снова и вытащил бутылку, початую на треть. Судя по этикетке, неплохой виски. Не премиум, но и не та отрава, которую продают в ларьках у вокзала.

Налил два пальца в каждый стакан. Двинул один ко мне по столу.

И молча поднял свой. Это был салют. Без тоста, без какого-либо пафоса. Он показывал, что здесь и сейчас мы равны.

Взяв стакан, я сделал небольшой глоток. Небо, какая же это гадость. Виски ударил в нёбо горечью и жжением, прокатился по горлу и осел в желудке жидким огнём. В прошлой жизни я пил хорошее вино и травяные настои, которые настаивал сам. Они скользили по горлу как шёлк, оставляя послевкусие цветов и мёда. Этот местный напиток ощущался, словно пьёшь расплавленную сосновую смолу, щедро посыпанную острым перцем. Но ритуал есть ритуал.

Я поставил стакан, стянул рукав и обнажил рану. Ферро оставил рваный след от локтя до запястья. Неглубокий, но широкий, с потемневшими краями. Под кожей чувствовались микроосколки, застрявшие в мышечной ткани. Если не вычистить в ближайшие сутки, начнётся воспаление. Судя по крепости этой отравы, ей можно обеззараживать раны, что я тут же и сделал.

Плеснув виски на рану, я чуть не выругался. Кожу обожгло так, что пальцы непроизвольно сжались в кулак. И лишь потом понял, что я даже не поморщился. Мягко говоря, не типичная реакция для молодого парня, которому налили спирт в рану. Вот она, проблема: за двести лет привыкаешь к боли. Она становится фоном, как шум дождя за окном. Неприятно, но терпимо.

Хант усмехнулся. И в этой усмешке было скорее не веселье, а узнавание. Так чистят раны бойцы, когда рядом нет лекаря и единственное дезинфицирующее средство — то, что лежит во фляжке.

— Этот напиток стоит почти полторы сотни, — бросил он.

— Ему нашлось лучшее применение, — ответил я с улыбкой. — Крепкие напитки — это не моё.

Он отпил свой виски. Помолчал. Повертел стакан в единственной руке, а потом посмотрел на меня. И задал вопрос, которого я ждал.

— Кто ты, Алекс Доу?

Четыре слова. Без предисловий, без обходных манёвров. Прямо в лоб. Охотник, даже однорукий и отставной, остаётся охотником.

Я молча перебирал в голове всех, кто задавал мне этот вопрос в том или ином виде. Эйра — глазами хищницы, учуявшей чужака на своей территории. Мира — тихо, ночью, когда думала, что я сплю. Радклифф — взглядом человека, увидевшего призрак. Алиса не спрашивала, но чувствовала. Каждый из них видел разную грань. И ни одна не была полной.

Теперь Хант.

Я посмотрел ему в глаза и задал в ответ свой: