— Какая разница?

— Как долго? — переспрашиваю я, опускаясь на колено и заглядывая под кровать, приподняв единственную простыню, свисающую сбоку.

— Меньше десяти минут.

— Тебя никто не преследовал?

— Нет.

— Ты уверена? Ты оглядывалась, когда шла сюда?

— Я бежала. Сзади никого не было. Я бы услышала.

Краем глаза я вижу, как она скрещивает руки на груди. Мне плевать. Её безопасность сейчас — мой главный приоритет.

Я подхожу к единственному окну, выходящему на улицу, и легко его открываю, сразу замечая, что замок сломан. Глядя вниз на тротуар, нетрудно прикинуть: мужчине достаточно встать другому на плечи — или любому приставить лестницу — и он в квартире. Я стискиваю челюсти так сильно, что слышу скрежет собственных зубов.

— Входная дверь в подъезд всегда открыта, или ты просто забыла её запереть?

— Она... — Она замолкает, и я перевожу взгляд прямо на неё, вызывая её на ложь. Но в ту же секунду я понимаю, что никогда не смогу на неё злиться, даже если она соврет. Не с таким лицом. Не зная, что она живет в таких паршивых условиях и не хочет, чтобы о ней беспокоились.

Уж я-то о ней побеспокоюсь, будьте уверены. Я заставлю головы лететь с плеч. Я буду крушить всё вокруг. Я сделаю это место пригодным для жизни человека и обеспечу здесь чертову безопасность. Вот чем я займусь.

— ...она сломана с тех пор, как я въехала.

— И как долго?

Я иду к тому, что она называет шкафом, отдергиваю занавеску и вижу там ровно столько одежды, сколько влезло бы в одну дорожную сумку.

— Недавно. Совсем недавно.

Я достаю телефон и своими огромными пальцами жму на быстрый набор под номером один. Это единственный номер на быстром наборе, потому что это единственное в моей жизни, что имело значение. Участок, где я работаю.

— Нужен патруль на Линкольн и 42-ю. У нас тут статьи 212 и 82 прямо на виду. Гоните сюда чертову машину! — ору я в трубку.

— Шеф сказал, что ты отстран...

Я сбрасываю вызов и вскидываю руку, чтобы из-под моих «G-Shock» показался циферблат. Ставлю таймер на три минуты, зная: если за это время здесь не будет патруля, я взорвусь как бомба.

Несмотря на весь мой гнев и ярость, кипящую внутри, я всё же замираю на мгновение, чтобы полюбоваться её красотой.

— Зачем ты пошла работать в ту закусочную?

Она обводит руками тесное пространство. — Как видишь, у меня не так много вариантов, а у тех, что есть, имеются счета, которые нужно оплачивать.

— Почему родители тебе не помогают?

— Как ты узнал, где я живу? — Она отвечает вопросом на вопрос.

— Спросил.

— Я не оставляла в закусочной никакой информации о себе.

— Зато оставила в кофейне через дорогу. Прямо в шапке своего резюме.

Проходит пауза, прежде чем она произносит: — То есть ты просто выслеживаешь людей?

— Я защищаю жителей своего города любыми необходимыми средствами. Особенно женщин и детей. Всегда только их.

— От чего именно?

— Ты хоть представляешь, кем был тот человек? — Я делаю шаг к ней, пытаясь разозлиться, но не могу. — Ты понимаешь, что он мог с тобой сделать?

— Я видела новости в сети.

— И ты еще спрашиваешь, почему я делаю то, что делаю?

— Это не твоя работа.

— Моя работа? Быть копом — это не работа. Это образ жизни. — Моя злость и обида на форму и на нашивку над левой грудной мышцей, сообщающую миру, что я коп, утихают. На любой работе есть офисные интриги, люди, которых повышают незаслуженно, и прочая ненужная драма. В конце концов, мы все люди, а люди — существа эмоциональные и иррациональные. Прямо как я сейчас: эта девчонка могла бы сделать со мной что угодно, а я бы всё равно приполз за добавкой. Она могла бы дать мне пощечину, ударить, пнуть... да что угодно за то, что я вот так ворвался в её квартиру. И я бы всё равно её хотел.

На самом деле, я бы, наверное, хотел её еще больше. Мне нравится, что она немного дерзкая, что она пытается пробиться в этом мире одна. Мне это знакомо. Как говорят на улице, рыбак рыбака видит издалека. Я вижу человека, который вышел из нищеты и делает всё возможное, чтобы переиграть судьбу, которая сдала ей плохие карты. Я узнаю это качество и уважаю его. И я хочу помочь ей.

И заодно забрать её себе.

Но это должно быть её решением так же, как оно уже стало моим... как оно уже вытатуировано у меня в мозгу. Она будет моей.

— Может, я тогда вернусь и устроюсь в ту кофейню, — говорит она. — Раз уж я им так запомнилась.

— Не вернешься. Тебе нет нужды работать, особенно так близко к той закусочной.

— Нет нужды работать? — фыркает она, снова оглядывая интерьер своей конуры. — Ты что, ослеп?

— Нет, я вижу хорошо. Очень хорошо. — Я не могу удержаться и провожу взглядом вверх и вниз по её фигуре. Она замирает, наблюдая за тем, как я её изучаю. Она прикусывает нижнюю губу, и меня тянет к ней как магнитом.