Я перепугался. Если этим господам не интересна даже наша чудесная, наша прекрасная литература, то о чем мне им тогда рассказывать? Я подумал и начал все сначала.

— Судя по всему, Жоко[18] за последний год, если говорить о театре…

— Нет-нет, не надо говорить о театре! — перебил меня Андрей. — Зачем нам слушать о ваших кукольных комедиях, марионетках и прочих глупостях! Вы думаете, нас интересует, освистали там или нет сочинителя всей этой чепухи? Неужели у вас не происходит ничего интересного, ничего значительного, что имело бы всемирно-исторический размах и о чем вы могли бы нам рассказать?

— Всемирная история у нас, слава богу, вся вышла, — сообщил я. — Из значительного в наших краях остался разве что бундестаг во Франкфурте. У соседей, правда, бывает иногда, случится что-нибудь такое. Вот во Франции, к примеру, иезуиты снова отвоевали позиции и вошли во власть, а в России, говорят, сделалась революция.

— Экий вы, однако, путаник, дружище! — сказал Иуда. — Вы, верно, хотели сказать, что в Россию вернулись иезуиты, а во Франции сделалась революция?

— Ничего подобного, господин Иуда Искариотский! — отвечал я. — Все так и есть, как я сказал.

— Это ж черт знает что такое! — пробормотали они, озадачившись. — Очень странно, все шиворот-навыворот!

— Ну а войны у вас хотя бы какие-нибудь имеются? — полюбопытствовал Петр.

— Воюем помаленьку, но скоро кончим. В Греции, турка бьем.

— Вот это правильно! — оживился каменный паладин и хряпнул кулачищем по столу. — Меня уже давно приводило в ярость, что христиане так подло позволяют мусульманам притеснять сей прекрасный народ! Нет, это просто замечательно, что и говорить! Вы живете в прекрасную пору, и род ваш благороднее, чем я себе его представлял. Значит, рыцари из Германии и Франции, из Италии и Испании, из Англии выступили в поход, как некогда при Ричарде Львиное Сердце, чтобы изничтожить неверных? И генуэзский флот бороздит воды меж островами архипелага, чтобы доставлять тысячи новых бойцов? И орифламма, штандарт французских королей, уже приближается к берегам Стамбула, а стяг австрийский гордо реет в первых рядах? Эх! Ради такого дела я бы и сам еще разок взнуздал бы моего коня, достал бы Дюрандаль, мой добрый меч, и затрубил бы в рог, чтобы восстали все герои из своих могил и двинулись со мной на Турцию, сражаться!

— Благородный рыцарь! — заговорил я, краснея за свое поколение. — Времена переменились. При таких обстоятельствах вас, скорее всего, арестуют как смутьяна и обвинят в демагогических происках, ибо ни габсбургских знамен, ни орифламмы, ни английской арфы, ни испанского льва в теперешних сражениях не видать.

— А кто же, как не они, сражается с полумесяцем?

— Сами греки.

— Одни только греки? Уму непостижимо! — воскликнул Иоанн. — А другие государства? Чем же они так заняты?

— Никто пока еще даже не отозвал своих послов из Порты.

— Невероятно! — промолвил Роланд, застыв от изумления. — Как же можно равнодушно смотреть, когда другой народ борется за свою свободу?! Пресвятая Дева Мария, что делается на свете! От такого и камни возопят, а эти!..

При последних словах он стиснул в гневе серебряную чашу, которая погнулась у него в руках, как худая оловянная посудина, и вино фонтаном брызнуло к потолку. Затем он с грохотом поднялся из-за стола, подхватил свой щит и длинный меч и с мрачным видом пошагал прочь из зала, своды которого содрогнулись от его грозной поступи.

— Ой-ой-ой, какой гневливый наш каменный Роланд! Прямо порох! — пробормотала Роза после того, как за рыцарем с треском захлопнулась дверь, и смахнула с груди капли вина. — Совсем сдурел на старости лет, в поход он, видите ли, собрался! Да они как увидят такого верзилу, вмиг к Бранденбургским гренадерам определят и церемониться не станут — поставят крайним во фланг, и весь разговор!

— Знаете, барышня Роза, — отвечал на это Петр, — он, конечно, гневливый, спору нет, и мог бы уйти отсюда по-другому. Но вспомните, ведь недаром его прозвали неистовым, в те давние времена, когда у него были дела поважнее, чем ломать серебряные чаши и поливать вином дам. Если вдуматься, то, на мой взгляд, его горячность простительна, ведь он тоже когда-то был человеком и к тому же верным паладином великого императора, храбрым рыцарем, который, прикажи ему Карл, один пошел бы сражаться против тысячи мусульман. Поэтому понятно, что ему стало стыдно за людей, и он разгорячился.

— Да ну его, этого каменного вояку — пошел себе и пошел! — воскликнул Бахус. — По мне, так от него одно стеснение, я чувствовал себя совершенно скованным. И вообще — к нашей компании он никак не подходит. Видали, как эта дубина презрительно смотрела на меня с высоты своих десяти футов? Нет, останься он, испортил бы мне все удовольствие и только помешал веселью! При нем нам было бы и не потанцевать — куда ему с такими каменными ножищами, ни подпрыгнуть, ни присесть, враз растянулся бы тут у нас.

— Ура, ура! Танцы, танцы! — загомонили Апостолы. — Бальтазар, давай музыку!

Иуда поднялся, натянул гигантские перчатки с крагами, доходившие ему чуть ли не до самого локтя, подошел церемонно к барышне Розе и сказал:

— Высокочтимая и прекраснейшая барышня Роза! Осмелюсь попросить вас оказать мне особую честь и подарить мне первый…

— Manum de![19] — перебил его Бахус, патетически возвысив голос. — Устройство бала — моя идея, и посему мне, как устроителю, его и открывать. Вы, господин Иуда, танцуйте с кем угодно, а моя Розочка будет танцевать со мной, верно, дорогуша?