Она касается пальцами его запястья — пальцы холодные, но оставляют на коже ожог — и исчезает за дверью, забирая прошлое с собой.

Быть музой — призвание или наказание? Зачем я вообще связалась с писателем? Можно ж было открыть ресторан. Без книжного. Или вообще салон красоты. А поставщика и правда нужно сменить. Трубочки слишком сладкие — факт. Пойду поздороваюсь с Глебом.

— Линда, подождите! — кричит Кирилл, как будто пожар.

Она медленно поворачивается, прижимая к груди папку с бумагами.

— Я понимаю, это все очень странно, — выдыхает он громко, почти не сдерживаясь. — Я думал, вы меня все-таки вспомните. Я так вас любил…

Линда смотрит устало, но не без сочувствия.

— Может быть, вы слишком держитесь за фантазии, Кирилл? — говорит она. — Вы ведь любите скорее воспоминание.

— Но вы изменили мою жизнь, — тихо произносит Кирилл. — Я был совсем другим человеком.

— Вот и хорошо, — перебивает Линда нетерпеливо. — Простите, мне правда надо идти.

Она улыбается сухо, но вдруг, на прощание, добавляет:

— Если увидите меня в другой жизни — снизьте градус драмы. Это просто встреча. Больше ничего.

Кирилл не отвечает. Он смотрит ей вслед, разрешая себе отпустить все, что было и что могло быть, но не случилось.

Ну вот, приехали. Заслужил, сам выпросил. Глядишь, и будет мне теперь наука — держать язык за зубами, если не хочешь опозориться на весь мир. Ладно, братцы, чисто поварская правда: когда чувствуешь себя лишним на собственной кухне, значит, пора мыть противни и убираться восвояси. Драма? Не, из этого даже борща не сваришь.

Вот смешно: сколько людей — столько встреч, а любовь одна. Или нет уже никакой любви, а есть привычка хотеть невозможного? Не так давно я думал — вот, настал мой великий час: любовь, карьера, признание, через кухню к сердцу женщины. А оказалось: женщины, страны, профессии — все фигня в сравнении с собственной несчастной головой.

Лучший рецепт? Перестать надеяться. Просто делать то, что умеешь: чистить морковку или, допустим, лечить. Ты, Егор, идиот, даже если Кирилл. А сердце? А сердце, например, куриное лучше всего, когда в сметане.

Линда исчезла за дверью, Кирилл застыл у столика, а Ариша — юркая жизнь.

Она хватает его за локоть:

— А ты что теперь? Опять будешь ходить за ней следом? Я, если хочешь знать, не потому тебя сюда притащила.

Кирилл с изумлением смотрит на нее:

— Ты… а почему?

— Надоело: все бегают за кем-то и забывают, что рядом есть кто-то, кому по-настоящему нужно внимание. Вот ей ты, по-моему, не нужен, зато мне иногда жутко одиноко.

— Ариша, — возмущенно говорит Кирилл, — ну разве можно это сравнивать?

— Еще как, — с вызовом говорит она. — Нет, конечно, если хочешь, продолжай крутить в башке свой несчастный фарш до бесконечности. А лучше побудь реальным. Хотя бы час.

Кирилл улыбается впервые за вечер.

— Ты догнал свою Линду, теперь попробуй догнать себя, — говорит Ариша, страшно довольная собой.

О господи, ну серьезно, взрослые такие странные. Вот он сидит, чуть не плачет, будто ему сейчас кто-то жизнь испортил, а я стою — и мне его даже не жалко. Почему? Потому что все ваши «любови жизни» — это смешно. А можно не ломать комедию? Можно ж просто сказать спасибо за встречу, пожать руку, потом купить пару эклеров и ржать в сети. Но нет, надо страдать, раздувать драму!

Вот бы они все начали жить как люди, а не как цитаты из романов! Пойду напишу об этом пост. А потом позову Кирилла жарить картошку. Потому что мы — здесь и сейчас.

— Пришли, — говорит Линда.

Глеб щурится, наблюдая за персонажами. В этой версии, пожалуй, он даст им свободу поступить не по сценарию.

Линда закрывает за собой дверь и оказывается в темной комнате. Следом заходит Егор. Глеб смотрит через стекло, как в комнате для допросов.

— Ты и правда собирался рассказать мне все это прямо в кафе? — Линда смотрит на него в упор.

— Да, — отвечает Кирилл. — А как бы ты поступила на моем месте?

— Я бы позволила себе не оглядываться. — Она осторожно касается ладонью его щеки и поворачивается к нему спиной.

Глеб улыбается: все может быть как угодно. В одной версии Линда вспомнила, в другой не вспомнила, в третьей все повернулось бы неожиданно для самого писателя.

(Например, как?)